Дочери Скаты, мудрость которых могла сравниться только лишь с их красотой, окружили всех нас любовью. Даже просто находиться в их замечательном обществе было величайшим из удовольствий. Долгие дни в замке были наполнены приятным времяпрепровождением. Я узнал кое-что об игре на арфе от Гвенллиан, и провёл много незабываемых минут, рисуя на восковых табличках с Гован; но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл с Гойвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Что для меня они были прекраснее безоблачных летних дней, изящнее грациозных ланей, резвящихся на высокогорных лугах, очаровательнее тенистых долин Ская; каждая по-своему красива, обаятельна, мила. Длинные соломенно-жёлтые волосы Гойвин были заплетены, как у её матери, во множество маленьких косичек, на конце каждой из которых висел золотой колокольчик изысканной работы. Когда она двигалась, звучал приятный перезвон. Её ровные аристократические брови и утончённый прямой нос свидетельствовали о благородстве; её губы, постоянно изогнутые в таинственной улыбке, намекали на скрытую страсть; её карие глаза никогда не теряли искорки смеха, будто всё, что происходило, было исключительно для её забавы. Вскоре я пришёл к мысли, что времена, проведённые нами вместе, лицом к лицу у квадратной деревянной доски на наших коленях, были подарком от безгранично великодушного Создателя. Приветливой и остроумной Гован от матери достались голубые глаза, лукавые, за тёмными ресницами. Её волосы были каштановыми, а кожа смуглой, как вызревшая на солнце ягода; её тело было хорошо сложенным, сильным и выразительным, телом танцовщицы. В те немногие дни, когда солнце озаряло небеса своим недолговечным сиянием – лучи делали всё вокруг ещё прекрасней – Гован и я ездили верхом по пляжу у замка. Сильный ветер обжигал наши щёки и забрызгивал плащи морской пеной; лошади скакали по берегу, втаптывая белые барашки волн в чёрную гальку. И мы пускались наперегонки: она на серой лошади, быстрой как ныряющая чайка, я на стремительной рыже-чалой, перелетающей через обвалившиеся камни и выброшенные на берег водоросли, пока мы оба не падали замертво. Бывало, мы доезжали до дальнего конца залива, где огромные обрушившиеся глыбы утёса лежали в солёной морской воде. Затем мы поворачивались и пускались галопом на другой конец мыса, где спешивались, чтобы дать лошадям отдохнуть. Их взмыленные бока дышали паром на холодном ветру, а мы шагали по скользким морским камням, вдыхая жгучий сырой солёный воздух. Я чувствовал, как горячая кровь течёт по жилам, как колючий ветер леденит кожу, как рука Гован сжимает мою руку, и знал что живу, и что Дагда покровительствует мне. Дагда, Добрый Бог, или как его ещё называли Искусная Рука, за множество его славных подвигов и за удивительную способность придавать силы всему, к чему он прикасался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве, как и о многих других богах пантеона, от Гвенллиан, которая была Банфилидом – женщиной-поэтом, исполняющей сказания под звуки арфы. Гвенллиан очаровывала своими тёмно-рыжими волосами и сияющими изумрудно-зелёными глазами, своей, словно из мрамора, кожей, румяными щеками и красными, будто лепестки наперстянки, губами; грациозная во всех изгибах с головы до пят. Каждый вечер Гвенллиан перебирала искусными пальцами волшебные струны арфы и пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодьювидд и её коварной измене, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и чародее Матонви, о Благословенном Бране, о Манавиддан, о Гвидионе, о Придери, о Дилане, Эпоне, Дон… и обо всех остальных.