Столь прекрасны, сколь и мудры были дочери Скэты. Мы пребывали на седьмом небе, купаясь в лучах их блистательного внимания. Долгие дни бежали один за другим. Гвенлиан обучала меня игре на арфе, а с Говэн мы рисовали на восковых дощечках. Но больше всего мне нравилось играть в шахматы с Гоевин. Что же я могу сказать о дочерях Скэты? Лишь то, что они были восхитительнее самого солнечного дня, изящнее гибких оленей, резвящихся на лугах у далёких горных вершин. Волнуемое ветром зелёное море долин не пленяло меня так, как каждая их них – чарующая, манящая, обворожительная, прекрасная. Гоевин заплетала светлые волосы в сотни маленьких косиц, подражая матери. На кончиках были подвешены справленные искусным мастером золотые бубенцы. Я любил их мелодичный звон, звучащий в каждом движении. Плавный изгиб бровей, тонкий прямой нос – девичьи черты говорили о высоком родстве. А губы, то и дело складывающиеся в таинственную улыбку, скрывали сладострастие. Весь мир вокруг безмерно развлекал Гоевин. Он и не мог быть создан ни для чего иного – уверяли её насмешливые карие глаза. Мы с ней сталкивались лбами над игральной доской, которая грезилась вовсе не простым квадратом из дерева, умостившимся на коленях. Должно быть, сам Творец преподнес нам этот дар в один из дней своей безумной щедрости. Смешливая и остроумная, Говэн бросала быстрые взгляды из под чёрных ресниц. У неё были голубые глаза, унаследованные от матери, рыжеватые волосы и смуглая кожа. Словно вишенку в саду обласкали её жаркие лучи, а жизнь одарила гибким и сильным, как у танцовщицы, телом. Однажды мы решили проехаться верхом вдоль берега перед замком. В те дни солнце рано уходило за горизонт, но сияло ярче, чем обычно, делясь своей недолговечной роскошью. Свежий ветер жёг щёки и вволю обдавал плащи морской пеной. Лошади с брызгами рассекали прибой, смешивая копытами чёрную и белую гальку. Птицами мы летели над валунами и штормовыми обломками, Говэн – на серой кобыле, прыткой, как чайка, а я – на рыжем чалом скакуне, пока не выбились из сил. В самом конце залив обрывался, гигантскими глыбами падая в море. Нам пришлось повернуть в сторону, чтобы спешиться и дать отдых лошадям. От конских взмыленных боков валил пар. Мы сидели, оперевшись спиной о гладкие камни и наши лёгкие горели от влажного солёного воздуха. В моих жилах кипела кровь, а студёный ветер холодил кожу. Лёгкая ручка Говэн спокойно лежала в моей, и в этот миг я ощутил, что ни кто иной, как Дагда, снизошёл до меня живительным прикосновением. Дагда, Добрый Бог. Ещё он звался Твердоруким, за невероятный размах созидательного мастерства и за всепроникающую силу, наполнявшую всё, чего он касался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве – и о многих других из пантеона – от Гвенлиан. Она была Банфили – женщиной-Фили, то есть, бардом. Гвенлиан, обольстительница с каштановыми волосами и блестящими зелёными глазами. Колдунья с молочной кожей, румяными щекам и алыми губами, словно натёртыми для цвета наперстянкой. Она с головы до пят была самим воплощением изящества. Каждую ночь своими умелыми пальцами Гвенлиан творила волшебные переливы арфы и пела бессмертные песни Альбиона. Она сказывала про Лира и его несчастных детей, про непостоянную Блодуэдд, про Пвилла и его возлюбленную Рианнон, про справедливую Арианрод и загадочного Мэтонви, про Благословенного Брана, Манавидана и Гвидиона, Придери, Дилана, Эпону, Дон... и многих, многих других.