«Война в раю», Стивен Лохед Дочери Скатах, мудрые и прекрасные, проявили к нам всем благосклонность. Быть принятыми в столь блестящее общество стало для нас поистине неописуемым наслаждением. Часы досуга в поместье проходили в приятных развлечениях. Я учился азам игры на арфе у Гвенллиан, провел не один счастливый день, рисуя на восковых табличках вместе с Гован, но моим излюбленным времяпровождением была игра в гвиддбвилль с Гоэвин. Каковы же они были, дочери Скатах? Мне они казались прекрасней самых ясных летних дней, изящнее ланей, резвящихся в высокогорных лугах, загадочнее зеленых тенистых долов Ски; каждая была по-своему обворожительной, пленительной, чарующей и прелестной. Вот Гоэвин: длинные послушные волосы цвета льна заплетены, как у матери, в десятки тоненьких косичек, на конце каждой - искусно сделанный золотой колокольчик. Нежный звон сопровождал все ее движения. Ровные, величественные брови и тонкий, прямой нос указывали на благородное происхождение девушки; в лукавой, едва заметной, улыбке полных губ угадывалась скрытая чувственность; карие глаза всегда искрились тайным смехом, как будто все, происходящее вокруг, было придумано ей на забаву. Вскоре я начал воспринимать те мгновения, когда мы в одиночестве склонялись над примощенной у нас на коленях деревянной игральной доской как бесценный дар невообразимо щедрого Творца. А вот и Гован: смешливая, утонченно остроумная; быстрые синие глаза с темными ресницами, как у матери. Рыжеватые волосы, смуглая кожа оттенка переспелой ягоды; подтянутое, сильное, выразительное тело - тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце заливало небо в своем недолгом великолепии – свет тем ослепительнее, чем он короче – мы с Гован катались верхом на пляже возле Каера. Свежий морской ветер колол нам щеки и оставлял на плащах брызги пены; лошади трусили по волнам прибоя, по ослепительно белой пене на черной гальке. Мы мчались - она на стремительной, как падающая чайка, серой лошади и я на легкой чалой - по камням и обломкам кораблей, выброшенным прибоем, до полного изнеможения. Обычно мы доезжали до самого края бухты, туда, где огромные выступы утеса обрывались над морем. Оттуда мы поворачивали, устремлялись к противоположному концу мыса, а там спешивались и давали лошадям отдохнуть. Было прохладно, от взмыленных лошадей поднимался пар, свежий соленый воздух обжигал легкие, а мы шли по гладкой гальке все дальше. Я чувствовал, как кипит в жилах кровь, ощущал дыхание холодного ветра, послушную ладонь Гован в моей ладони и знал, что целительное прикосновение Дагды возвращает меня к жизни. Дагда - «добрый бог» - был известен у них еще и как «быстрая ловкая рука» за необъятный размах своих творческих начинаний и неугасающую энергию, оберегавшую все, к чему он прикасался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве – как и о многих других из пантеона – благодаря Гвенллиан: она была банфилид – женщина-филид, или бард. Гвенллиан: соблазнительная, с темно-рыжими волосами и сияющими ярко-зелеными глазами; обворожительная, чьи пунцовые губы и щеки контрастировали с молочно- белой кожей; изящная, утонченная во всех линиях тела, от наклона шеи до изгиба ступней. Каждый вечер Гвенллиан, виртуозно перебирая пальцами струны арфы, ткала переливы волшебных мелодий и пела бессмертные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о легкомысленной Блодуэдд и ее подлом предательстве, о Пвилле и его возлюбленной Рианнон, о прелестной Аранрод и загадочной Матонви, о Бране Благословенном, о Манавидане, о Гвидионе, Придери, Дилан, Эпоне, Дон… и о всех остальных.