Дочери Скатах, наделенные в равной степени умом и красотой, щедро дарили свое внимание всем нам, и не было большей отрады, чем возможность провести время в столь блестящем обществе. Долгие дни в замке превратились в вереницу милых развлечений. С Гвенллиан я постигал основы игры на арфе, с Гован провел немало упоительных часов, рисуя на восковых дощечках, но самыми желанными для меня были шахматные партии с Гэвин. Что я помню о них? В каждой было больше света, чем в самый солнечный летний день, больше грации, чем у статного оленя, резвящегося на высокогорном лугу, больше прелести, чем в грустной зелени долин Ски. Все были привлекательны, обворожительны, восхитительны. Гэвин. Она, подражая матери, заплетала свои длинные льняные волосы в десятки тончайших косичек, завершая каждую искусно отлитым золотым колокольчиком. Стоило ей пошевелиться, и в ответ раздавался мелодичный перезвон. Ее гладкий царственный лоб и точеный нос выдавали благородное происхождение. Блуждающая на полных, красиво очерченных губах загадочная улыбка намекала на скрытую чувственность. И от того, что в темных глазах ее всегда поблескивали искорки смеха казалось, что мир вокруг создан единственно лишь в утеху ей. Очень скоро минуты, когда мы сидели друг против друга, склонившись над шахматной доской на наших коленях, стали для меня подлинным воплощением благосклонности Всевышнего. Гован. Смешливая и остроумная, с пристальным взглядом голубых глаз Скатах под темными ресницами. У нее были медные волосы, смуглая кожа, словно спелая ягода, впитавшая летний зной, и прекрасно вылепленное тело танцовщицы, сильное и выразительное. Когда солнце, казавшееся необыкновенно ярким от того, что было теперь редким гостем, освещало землю, мы седлали лошадей и пускали их галопом вдоль берега у стен замка. Студеный ветер обжигал лица, колючие брызги летели на плащи, лошади рубили копытами прибой, раз за разом кидавший белоснежную пену на темную гальку, и мы мчались вдоль обрушенных временем и штормами скалистых уступов, она – на серой кобыле, стремительной, как чайка, атакующая добычу, а я – на гнедой с проседью, пока не сдавались обессиленные и задыхающиеся. Мы гнали их до самого обрыва в дальнем конце бухты. Там, на краю осевшего в море утеса, разворачивались и под гулкий стук копыт бросались на противоположный мыс, где, наконец, останавливались. Взмыленные бока лошадей парили на холоде, наши легкие пылали, обожженные соленым морским ветром, и мы, давая отдых себе и животным, долго бродили по отшлифованным волнами камням. Разгоряченная кровь пульсировала в моих венах, ледяной ветер обдувал лицо, рука Гован доверчиво лежала в моей руке, и я всем своим существом чувствовал живительное прикосновение Дагды. Дагду еще называли Добрым Богом, а иногда, за бесчисленные подвиги на ниве созидания и неугасающую силу возрождать к жизни все к чему прикоснется – Щедрой Дланью Вездесущего. Я узнал о нем, как впрочем и о многих других в пантеоне кельтов, из уст Гвенллиан, которая была филидом, то есть носительницей поэтического и сакрального знания. Гвенллиан. Ее темно-рыжие волосы и сияющие изумрудные глаза манили. Молочно-белая кожа, нежный румянец и губы оттенка алой наперстянки пленяли. Все в ней, от наклона головы до формы ступней, было изящно. Каждый вечер она садилась у арфы и, перебирая умелыми пальцами мерцающие в сумерках струны, пела бессмертные песни Альбиона: о Ллире и его жалких детях, о ветреной Блодьюдд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственном Матонви, о Благословенном Бране и Манавидане, Гвидионе и Придери, Дилане и Эпоне, Дон и всех остальных.