Стивен Лохед. Война в раю Мудрые и прекрасные дочери Скатах щедро одарили своим расположением нас всех. Само пребывание в их блистательном обществе составляло величайшее из наслаждений. Долгие дни в зале были наполнены приятными занятиями. У Гвенллиан я научился немного играть на арфе, много счастливых дней я провел за рисованием на восковых табличках c Гован, но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл с Гоэвин. Как описать дочерей Скатах? Мне они казались прекраснее самого яркого летнего дня, изящнее гибкой лани, резвящейся на высокогорных лугах, волшебными, как тенистые долины острова Скай; каждая привлекала, завораживала, очаровывала и пленяла. Гоэвин – ее длинные льняные волосы были заплетены, как у матери, в десятки тонких косичек, каждую из которых украшал золотой колокольчик искусной работы. При каждом ее движении слышался нежный перезвон. Гладкий царственный лоб и тонкий прямой нос говорили о благородстве; яркие губы и запечатленная на них таинственная улыбка выдавали скрытую чувственность; карие глаза, казалось, всегда смеялись, как будто все, что представало перед ними, существовало единственно для ее забавы. Часы, что я проводил, сидя с ней лицом к лицу над квадратной деревянной доской для игры в гвиддбвилл, которую мы держали на коленях, вскоре стали казаться мне даром безгранично благосклонного Создателя. Гован – веселый нрав и острый ум, голубые, как у матери, глаза, быстрые под темными ресницами, рыжевато-каштановые волосы, бронзовая кожа; хорошо сложенное тело, сильное и выразительное, тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце освещало небо своим сиянием, еще более великолепным из-за его мимолетности, мы с Гован выезжали верхом на берег моря у подножья каэра. Свежий ветер обжигал лицо и бросал в нас океанскую пену; лошади с брызгами неслись по черному галечнику, покрытому белыми волнами прибоя. Пока хватало дыхания, мы скакали наперегонки: она – на серой кобылице, быстрой как падающая в воду чайка, я – на стремительном гнедом, перелетая через обломки скал и выброшенные волнами на берег водоросли. Мы скакали к дальнему концу залива, где огромные обломки утеса обрушились в море. Затем мы разворачивались и, как гром, неслись к противоположному мысу, где спешивались и давали отдохнуть лошадям. От их взмыленных боков в прохладном холодном воздухе поднимался пар; мы ступали по выглаженным морем камням, вдыхая обжигающий соленый воздух. Кровь кипела в венах, ветер холодил лицо, послушная рука Гован лежала в моей руке – и я понимал, что живу под животворящим прикосновением Дагды. Дагда – добрый бог, Стремительная Верная Длань, как его называли за безграничное мастерство созидания и бесконечную способность питать все, к чему он прикоснется. Об этом непостижимом кельтском божестве, как и о многих других из пантеона, я узнал от Гвенллиан, которая была банфилидом – филидом-женщиной, арфисткой. Гвенллиан: чарующая, с темно-рыжими волосами и блестящими изумрудными глазами; завораживающая, с кожей молочного цвета, с горящими румянцем щеками и губами, словно окрашенными наперстянной травой; грациозная в каждой линии от поворота шеи до изгиба ступни. Каждый вечер Гвенллиан касалась искусными пальцами мерцающих волшебных струн арфы и пела вечные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодуэдд и ее ужасной измене, о Пвилле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Аранрод, о таинственном Матонви, о Бране Благословенном, о Манавидане, о Гвидионе, о Придери, о Дилане, об Эпоне, о Дон . . . и всех остальных.