Дочери Скатчи, мудрые настолько, сколь и прекрасные, произвели впечатление на всех нас. Даже просто быть частью их блестящей компании было наивысшим из удовольствий. Долгие дни в зале наполнялись приятными занятиями. Гвенлиан научила меня немного играть на арфе, много счастливых дней я провел, рисуя на восковых табличках с Гован , но больше всего мне нравилось играть в гвидбвул с Гоэвин. Что я еще могу сказать о дочерях Скатчи? Что они были прекраснее для меня, чем самый ясный майский день, грациознее гибкой лани, резвящейся на высокогорных лугах, очаровательнее долин Ски, полных зеленых теней, что каждая девушка была притягательной, пленительной, обаятельной, чарующей. Такова была Гоэвин: ее длинные волосы, светло-золотистого цвета, уложены как у ее матери во множество тонких косичек, на конце каждой из них висел уникальный в своем роде колокольчик. Когда она двигалась, это была прелестная музыка. Ее прямой царственный лоб и красивый прямой нос свидетельствовали о великодушии, ее благородные рот с губами, всегда изогнутыми в таинственной улыбке, свидетельствовал о скрытой чувственности; ее карие глаза не переставали смеяться, словно все что они видели перед собой, существовало только для личной забавы их хозяйки. Вскоре мы стали проводить время вместе, голова к голове над квадратной деревянной доской для игры, балансирующей на наших коленях, подарке бесконечно милосердного Творца. И Гован: всегда готовая рассмеяться и остроумная, с голубыми глазами, как у матери, быстрыми под темными ресницами. Ее волосы – цвета старого золота, а кожа смуглая, как ягода, зарумяненная солнцем. Она хорошо сложена, сильная, ее тело выразительно, как у танцора. В те несколько дней, когда солнце светило с недолговечным великолепием – его яркое сияние делало все более роскошным из-за своей кратковременности – я и Гован скакали вдоль пляжа. Свежий ветер жалил наши щеки и обдавал наши плащи брызгами пены. Лошади рассекали прибой, пенившийся белизной на черной гальке. И мы скакали на перегонки. Она - на серой кобыле, быстрой как пикирующая чайка. Я - на стремительном горячем жеребце чалой масти - перелетал через нагромождения скал и водорослей, вынесенных на берег штормом. Мы неслись во весь опор, пока у нас не перехватывало дыхание. Мы скакали до дальней окраины бухты, где огромные скалы утеса уходили в море. Затем разворачивались и с грохотом неслись к противоположному мысу, где спешивались с лошадей и давали им отдохнуть. Пар от их боков испарялся в спокойном воздухе. Мы ходили по камням, скользким от морской воды, наши легкие горели от влажного соленого воздуха. Я чувствовал пульсацию горячей крови в венах и холодное прикосновение ветра к коже, руку Гован в своей руке, и я знал, что наполняюсь силами от животворящего прикосновения Дагды. Дагда, Добрый Бог, они также его называли Верная Быстрая Рука, за бесконечную широту его творческого мастерства и всегда горячую поддержку всему, к чему он прикасается. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве – и многих других в пантеоне – от Гвенлиан, которая была Банфилид – девушкой Филид, или арфисткой. Гвенлиан: притягательная, с огненными, как закат волосами и мерцающими изумрудными глазами; чарующая, у нее молочно-белая кожа, а ее щеки и губы алеют зарей, словно подкрашенные маками; благородство во всех ее линиях, от изгиба шеи, до ступней. Каждую ночь Гвенлиан ткала пенящуюся магию арфы своими искусными пальцами и пела вечные песни Альбиона: о Лире и его печальных детях, ветреной Блодоед и ее жестоком предательстве, о Пвуле и его возлюбленной Рианон, о благородном Арианроде и загадочном Матоуни, и Брэне благословенном, и Манавидан, и Гвидионе, и Прудери, и Дилоне, Эпоне, Доне… и всех остальных.