Дочери Скаты, столь умные, сколь и прекрасные, щедро дарили нас своей любовью. Одно лишь присутствие в их блистательной компании было величайшим из наслаждений. Долгие дни в гостиной проходили за приятными занятиями: у Гвенлиан я учился игре на арфе, проводил множество счастливых мгновений, рисуя на восковых табличках с Гован; но самым любимым для меня было играть в гвидбвил с Гоэвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Что они были прелестнее самого ясного летнего для, грациознее лани, резвящейся средь горных лугов, обворожительнее тенистых долин Ски, что каждая из них была соблазнительна, пленяла, очаровывала и завораживала. Например, Гоэвин: ее длинные волосы мягкого льняного оттенка были заплетены, как и у матери, в дюжины крохотных косичек, каждая из которых завершалась искусно отделанным золотым колокольчиком. Когда она двигалась, колокольчики нежно звенели. Ее ровные царственные брови и изящный прямой нос свидетельствовали о благородном происхождении, ее крупный рот и всегда изогнутые в таинственной улыбке губы говорили о затаенной чувственности, а в карих глазах всегда играл смех, словно все происходящее существовало только лишь для забавы их обладательницы. И очень скоро время, проведенное вместе, голова к голове, над квадратной деревянной доской, балансирующей на наших коленях, стало казаться мне даром расщедрившегося Творца. И Гован – смешливая, с тонким умом и быстрыми голубыми глазами в обрамлении темных ресниц, точно как у ее матери. У нее рыжевато-коричневые волосы, темная кожа цвета подрумянившегося на солнце винограда, и хорошо сложенное, сильное, выразительное тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце дарило нас кратким, а оттого еще более блистательным, сиянием, мы с Гован катались верхом вдоль пляжа у подножия крепости. Свежий ветер жег нам щеки и обдавал плащи океанской пеной, лошади разбивали копытами белые волны котящегося по гальке прибоя. И мы летели наперегонки над разбросанными штормом камнями и морской тиной – она на серой кобыле, быстрой, как ныряющая за добычей чайка, я на резвом рыже-чалом скакуне – летели, пока хватало духу. Мы доезжали до дальнего берега бухты, где мощные камни утеса обрушились в море, поворачивали, и неслись в противоположном направлении, до мыса, где спешивались и давали отдохнуть лошадям. Их взмыленные бока дымились на прохладном воздухе, а мы бродили по обтесанным стихией камням и наши легкие жег сырой соленый воздух. Горячая кровь бежала в моих венах, а кожу обдувал холодный ветер, дружеская рука Гован лежала в моей руке, и я чувствовал, что все еще жив под пристальным надзором Дагды. Дагда, Добрый Бог, еще они звали его Проворная Рука, за бесконечную широту его созидательных возможностей и всегда страстное желание удержать все, чего бы он ни коснулся. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве – и многих других из пантеона – от Гвенлиан, которая была Банфилидой – женщиной-Филидом, или арфисткой. Гвенлиан: завораживающая, с темно-рыжими волосами и сияющими глазами изумрудного цвета, с пленительной кожей молочного оттенка; щеки и губы ее алеют, словно цветки бегонии и грация разлита в каждом изгибе тела, от линии шеи и до подъема ноги. Каждый вечер Гвенлиан сплетала переливчатую магию арфы своими искусными пальцами, и пела вечные песни Альбиона: о Лире и его несчастных детях, о непостоянной Блодеуэдд и ее подлом предательстве, о Пуилле и его возлюбленной Рианнон, о справедливой Арианхорд и таинственном Мафонви, о Брене Благословенном, и о Манавиддане, о Гвидионе и Придери, о Дилане, Ипоне, Доне….и всех остальных.