Война в раю (Стивен Лохэд) Дочери Скаты совершенно покорили нас своей красотой. Наивысшим наслаждением стало для нас просто оказаться допущенными в их блистательный круг. Долгие дни, проведённые в зале, были полны чудесных развлечений. Гвеннлиан научила меня немного играть на арфе, и я провёл не один счастливый день за росписью восковых дощечек вместе с Говэйн; но набольшее удовольствие приносила мне игра в землемеров с Гэвин. Как же описать мне дочерей Скаты? Для меня они были милее самого пригожего летнего дня, грациознее резвого оленёнка, скачущего, играя, по горным лугам, прелестнее тенистых, укрытых лесом берегов Ски; каждая из них была элегантна и обаятельна, каждая очаровывала и пленила… Вот Гэвин – длинные волосы её, цвета спелого льна, сплетены, как у её матери, во множество тонких кос, украшенных золотыми колокольчиками филигранной работы. Стоило ей повернуться – и они отзывались нежной музыкой. Гладкость её царственного чела и прямая линия изящного носа отмечали высокое происхождение; большой рот, таивший улыбку в изгибе нежных губ, выдавал скрытую чувственность; карие глаза, казалось, в любую минуту готовы были засмеяться, словно всё, что они видели, существовало единственно для того, чтобы её развеселить. И очень скоро то время, что мы проводили вместе, голова к голове склонившись над деревянной доской для игры, разложенной на наших коленях, стало для меня драгоценным даром от безграничных щедрот Создателя. Вот Говэйн, всегда весела и остроумна, чьи голубые глаза, подобно глазам её матери, пристально глядели из-под чёрных ресниц. У неё были тёмно-русые волосы и кожа, смуглая, как налившаяся солнцем тёмная ягода; она была крепко сложена, сильна, с гибким телом танцовщицы. Когда выпадал редкий солнечный день, и небо озарял яркий блеск светила - сияние тем более ослепительное, что длилось оно столь краткое время - мы с Говэйн отправлялись на верховую прогулку вдоль прибрежной полосы, с берега окаймлённой скалами. Свежий ветер обжигал щёки, орошал наши плащи солёными брызгами, кони, шедшие по самой кромке воды, расплёскивали белую пену, и она вскипала на чёрной гальке. И мы пускались наперегонки: её серая кобыла летела стремительно, как чайка, ныряющая в волны, мой рыжий чалый жеребец мчался над перевёрнутыми каменными глыбами и обломками, что выбросила на берег буря – пока у нас не перехватывало дыхание. Мы скакали к дальнему краю залива, туда, где громады скал обрушились в море. Затем, развернувшись, под громкий рокот копыт неслись мы в сторону противоположного мыса, чтобы там спешиться и дать отдых коням. От их взмыленных боков в стылый воздух поднимался пар, и мы пускали их рысью по скользким морским камням, и от солёного сырого воздуха горела грудь. Горячая кровь бежала по моим жилам, ветер холодил кожу, легкая рука Говэйн лежала в моей руке, и казалось, это живительное прикосновение Дагда, которое вновь возвращает меня к жизни. Дагда, Доброго Бога, именовали также Легкая Верная Рука, за бесконечное число его творений за и способность единым прикосновением оживлять и возрождать всё, к чему бы он ни притронулся. Об этом загадочном божестве Кельтов (и о множестве других, составляющих пантеон) я узнал от Гвеннлиан - филиды, женщины-филида, мастера игры на арфе. Обворожительны были тёмно-рыжие волосы и сверкающие изумрудами глаза Гвеннлиан, околдовывала молочная белизна её кожи и розовый румянец её щёк и губ, словно смазанных едким соком наперстянки; каждая черта её - исполнена грации, от плавного изгиба шеи, до изящной линии её стопы. Вечерами сплетала она умелыми пальцами волшебные звуки арфы в зыбкую ткань и пела бессмертные песни Альбиона: о Ллире и его злосчастных детях, о неверной Блодьювидд и вероломном предательстве, ею совершённом, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о пригожей Арианрод и таинственном Матонви, о Благословеном Вране, о Мановидане, о Гвидионе, о Придери, о Дилане, Эпоне, Дон… и об остальных героях древних сказаний.