Дочери Скаты, столь же разумные, сколь и красивые, баловали всех нас благосклонным вниманием. Само пребывание в их сверкающем окружении, общение с ними приносило невыразимое счастье. Долгие дни в замке были наполнены приятными занятиями. У Гвенлиан я немного научился играть на арфе и провел много счастливых дней, рисуя вместе с Гован на восковых табличках; но больше всего мне нравилось играть с Гевин в гвиддбвилл, местные шахматы. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Мне они казались прекраснее самого расчудесного летнего дня, грациознее резвых и гибких ланей на высокогорном лугу, привлекательнее долин Ская, где залегли зеленые тени. Каждая из них пленяла и восхищала, зачаровывала и сводила с ума. Вот Гевин: длинные мягкие соломенные волосы, заплетенные, как у матери, в десятки тонюсеньких косичек с золотыми колокольчиками искусной работы на кончиках. Каждое ее движение сопровождалось нежной музыкой. Гладкий царственный лоб и прямой тонкий нос – свидетельство благородного происхождения; большой рот, постоянно изогнутый в загадочной улыбке, – намек на скрытую чувственность; карие глаза, в глубине которых, казалось, пряталась смешинка, как если бы все происходящее перед их владелицей существовало единственно для ее личного развлечения. Время, проведенное с нею за игрой в гвиддбвилл – деревянный квадрат игральной доски осторожно уложен на коленях, наши головы почти соприкасаются, – очень скоро стало казаться мне даром какого-то немыслимо щедрого божества. А вот Гован: смешливость, тонкий юмор и голубые, как у матери, быстрые глаза под темными ресницами. Рыжеватые волосы и смуглая кожа, напоминающая спелую ягоду. Гармоничное, сильное и выразительное тело танцовщицы. Иногда, очень редко, солнце в недолгом своем великолепии заливало небеса сиянием, особенно величественным из-за краткости этого явления. В такие дни мы с Гован любили прокатиться по берегу моря под стенами крепости. Свежий ветер кусал за щеки и бросал нам на плащи клочья океанской пены. Лошади шлепали по мелкой воде прибоя; белые гребни волн раз за разом ложились на черную гальку. И мы скакали во весь опор, до изнеможения, летели по россыпи скальных обломков и клочьям водорослей, оставленных на берегу штормом – она на серой кобыле, стремительной, как ныряющая чайка, я на быстрой саврасой лошадке. Мы уезжали в дальний конец бухты, где прибрежные скалы давно обрушились в воду грудой громадных валунов. Там разворачивали лошадей, пускали их вскачь и неслись к противоположному мысу, где спешивались и давали животным отдых. Их взмыленные бока исходили паром в морозном воздухе, а мы бросали в море гладкие камешки и до рези в груди дышали обжигающей солью. Кровь кипела в жилах, ветер холодил кожу, рука Гован радостно ложилась в мою. Я всем телом ощущал живительное прикосновение Дагды. Дагда, Добрый Бог… Его называли еще Верным Источником и Подателем за беспредельность творческого начала и неугасимую способность поддерживать жизнь во всем, с чем соприкоснулся. Гвенлиан принадлежала к банфилидам, или женщинам-филидам, как называли здесь поэтов и музыкантов. От нее я многое узнал об этом загадочном кельтском божестве – и о многих других божествах пантеона. А вот и Гвенлиан: воплощенное очарование, темно-рыжие волосы и сияющие изумрудные глаза; молочно-белая кожа, яркие губы и горящие румянцем щеки, словно цветы наперстянки; грация в каждой линии тела, от изгиба шеи до изящной ступни. Каждый вечер Гвенлиан спрядала умелыми пальцами на арфе трепетное волшебство мелодии и пела предвечные песни Альбиона: о Лире и его недостойных детях, о неверной Блодуэдд и ее низком предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственном Матонви, о Бране Благословенном, о Манавиддане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Доне… и обо всех остальных.