Небольшое предисловие от переводчика Filidh - именование бардов в Ирландии, Scatha - ирландское имя, поэтому можно заключить, что в сюжете участвуют скорее ирландцы, чем валлийцы и поэтому название упоминаемой игры дано в ирландском варианте (фидхелл), а не в валлийском (гвиддбвилл) Дочери Скаа, столь же мудрые, сколь прекрасные, щедро выказывали нам своё расположение. Даже просто войти в их блистательный круг оказалось сладчайшим из удовольствий. Долгие дни в усадьбе были полностью посвящены приятным занятиям: у Гвенллиан я брал уроки арфы, с Гован мы проводили счастливые часы, рисуя на восковых табличках, но пуще всего я предпочитал играть в фидхелл, "деревянную мудрость", с Гэвин. Что сказать мне о дочерях Скаа? Были они для меня прекрасней погожего летнего дня, грациозней гибких ланей, резвящихся на лугах высокогорья, обворожительней залитых зеленью долин Ски; каждая очаровывала, пленяла, восхищала, манила к себе... Среди них — Гэвин. Вот её длинные льняные волосы, заплетённые, как у матери, в десятки мелких косичек; на конце каждой висел искусно сработанный золотой колокольчик, и каждое движение отзывалось тонким мелодичным звоном. Чистое царственное чело и тонкий прямой нос свидетельствовали о величии; крупный рот, таивший неизменную улыбку в линии губ, намекал на скрытую чувственность; в карих глазах всегда мерещилась искринка смеха, словно всё происходящее вокруг существовало лишь для её собственного увеселения. Время, проведённое вместе с ней голова к голове над деревянной игровой доской, что чудом держалась на наших коленях, очень скоро стало казаться мне незаслуженной милостью Создателя, без удержу мне благоволящего. И хохотушка Гован, с её острым умом, голубыми, как у матери, глазами и быстрыми взглядами из-под тёмных ресниц. Волосы у неё были рыжеватые, кожа — смуглая, цвета потемневшей на солнце груши; тело ладное, сильное и гибкое — как у танцовщицы. В те несколько дней, когда на небе во всём своём преходящем великолепии сияло солнце — недолговечность его лучей заставляла всё окружающее сверкать ещё сильнее, — мы с Гован обычно выезжали на верховые прогулки по берегу ниже замка. Свежий ветер горячил наши щёки, брызгал морской пеной на плащи; кони с плеском рысили по прибою, устилавшему белыми барашками чёрную гальку. Мы гнали коней до изнеможения: она — серую кобылу, стремительную, как чайка в полёте, я — быстрого рыже-чалого скакуна, летевшего над каменной осыпью и водорослями, которые разбросал по побережью шторм. Мы доезжали до дальнего края бухты, где в море высились большие обломки скал, обрушенные с утёса. Затем, развернувшись, с грохотом копыт неслись к противоположному мысу, где спешивались и давали коням отдохнуть. На холоде от их взмыленных боков шёл пар; мы ступали по гальке, волглый солёный воздух обжигал наши лёгкие. Горячая кровь билась в жилах, ветер холодил кожу, послушная рука Гован лежала в моей руке — и под бодрящим прикосновением Дагды я осознавал, что живу. Дагда, Добрый Бог, также называемый Быстрая Верная Рука за бесконечное многообразие хитроумных подвигов и всегдашнее горячее стремление защитить всё, чего он коснётся... Я узнал об этом таинственном кельтском божестве — и многих других из пантеона — от Гвенллиан, которая была бан-фили — женщиной-бардом, арфисткой. Вот Гвенллиан: обольстительная, тёмно-рыжая, с сияющими изумрудными глазами; кожа — как молоко, щёки и губы рдеют, словно подцвеченные наперстянкой; грация в каждой линии от изгиба шеи до плавной дуги ступни. Еженощно Гвенллиан плела умелыми пальцами переливчатое колдовство арфы и пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о ветреной Блодеювет и её гнусной измене, о Пуйлле и его возлюбленной Рианнон, и о честной Арианрод, и о загадочном Матонви, и о Бране Благословенном, и о Манавидане, и о Гвидионе, и о Придери, о Дилане, Эпоне, Дони... и всех прочих.