Дочери Скаты, с чьей мудростью могла поспорить только их красота, окружили нас забо-той и любовью. Находиться в их обществе уже само по себе было настоящим блаженст-вом. Долгими днями в тронном зале одно развлечение сменяло другое. Я научился азам игры на арфе у Гвенллиан и провел много счастливых дней, рисуя на восковых дощечках с Гоуэн. Но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл с Гевин. Что сказать вам про дочерей Скаты? Для меня они были прекраснее самого ясного летнего дня, изящнее стремительных ланей, резвящихся на высокогорных лугах, и пленительнее зеленых, тенистых долин Сци. Каждая из них была обаятельна, миловидна и прелестна. Я мысленно вижу Гевин: ее длинные, светло-русые волосы, заплетенные в десятки тонких косичек, таких же, как у ее матери. На конце каждой висел золотой колокольчик искусной работы, и при каждом ее движении они мелодично позвякивали. Гордо изогнутые брови и тонкий, прямой нос свидетельствовали о благородном происхождении; полные губы, на которых постоянно играла едва заметная улыбка, - о скрытой чувственности. А в ее карих глазах неизменно горела смешливая искорка, как будто все, на что они смотрели, проис-ходило исключительно для ее развлечения. Довольно скоро я стал относиться ко времени, которое мы проводили лицом к лицу над деревянной игровой доской у нас на коленях, как к удивительно щедрому дару Создателя. Гоуэн отличали крайняя жизнерадостность и остроумие. От матери она унаследовала го-лубые глаза, озорно блестевшие в обрамлении темных ресниц. У нее были рыжевато-коричневые волосы и смуглая кожа, напоминавшая своим оттенком слегка потемневшую на солнце ягоду, а хорошо сложенное тело было столь же выразительным, как тело тан-цовщицы. В те редкие дни, когда солнце ненадолго озаряло небо своим великолепием, - светом, который казался еще ярче из-за его кратковременности, - мы с Гоуэн обычно ез-дили верхом по пляжу у подножия утеса, на котором стоял замок. Свежий ветер обжигал наши щеки и брызгал морской пеной на плащи; лошади скакали по кромке моря, оставляя белый след на темной гальке. И мы мчались наперегонки: она на серой кобыле, быстрой, как устремившаяся вниз чайка, а я на столь же проворной гнедой, перескакивая через ва-луны и вынесенные на берег водоросли, пока полностью не выбивались из сил. Мы скакали к дальнему концу бухты, где когда-то откололись от утеса и упали в море ог-ромные глыбы. Затем разворачивались и стремглав неслись к противоположному мысу, чтобы там спешиться и дать перевести дух лошадям. От их взмыленных боков в морозный воздух поднимались клубы пара, а мы шли по скользким камням, чувствуя, как сырой, со-леный воздух обжигает наши легкие. В моих венах пульсировала горячая кровь, мое тело обдувал холодный ветер, и, держа доверчивую руку Гоуэн в своей, я чувствовал, как воз-вращаюсь к жизни благодаря целительному прикосновению Дагды. Дагды, Доброго бога, которого они также называли Быстрой, Твердой Рукой за множество совершенных им удивительных подвигов и за неистощимую силу возрождать все, к чему он прикасался. Об этом загадочном кельтском божестве – и многих других из пантеона – я узнал от Гвенллиан, которая была Банфилидх, то есть женщиной-Филидх*, или арфист-кой. Темно-рыжие волосы и лучистые, изумрудные глаза Гвенллиан притягивали к себе взгляд; ее белоснежная кожа, румянец и алые губы очаровывали. Она была воплощением совер-шенства – от изгиба шеи до изящной линии ступней. Каждый вечер искусные пальцы Гвенллиан извлекали из арфы звуки, сплетавшиеся в волшебное полотно. Она пела вечные песни Альбиона: о Ллире и его детях со столь злосчастной судьбой, о неверной Блодэуэдд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и загадочном Матонви, о Бране Благословенном и Манавидане, о Гвидионе, Придери, Ди-лане, Эпоне, Доне... и о многих, многих других. * Филидх (Filidh) – член привилегированного класса поэтов в Ирландии, существовавшего с древнейших времен вплоть до эпохи Ренессанса.