Война в раю Стивена Лоухеда Дочери Сказа, настолько же умные, насколько и красивые, вызывали у всех нас сильную привязанность. Несказанным удовольствием было просто находиться в их яркой компании. Долгие дни в гостиной были заполнены приятными занятиями. От Гвеллиан я узнал кое-что об игре на арфе, и провел много счастливых дней в компании Гован, выводя рисунки на пластинках из воска, но моим неизменно любимым занятием оставалась игра в древневаллийские шахматы с Гэйвин. Что я могу сказать о дочерях Сказа? Что они были для меня прекраснее самого ясного летнего дня, изящнее гибких прыжков оленя на высокогорных лугах, очаровательнее зеленых тенистых долин Сай, каждая была привлекательна, обаятельна и, несомненно, восхитительна. Такой была Гэйвин. С ее длинными волосами мягкого солнечного цвета, заплетенными как у матери в бессчетное множество тончайших косичек, на концах которых изящно красовались золотые колокольчики. От этого каждое ее движение сопровождала чудесная музыка. Ее гладкая королевская бровь и прекрасный прямой нос свидетельствовали о благородном происхождении; ее выразительный рот, её губы, непременно изогнутые в загадочной улыбке, говорили о скрытой чувственности; казалось, что в ее карих глазах всегда виделся блеск озорных огоньков, как будто все, что происходило перед ними, существовало исключительно для ее собственного развлечения. Когда мы сидели напротив, склонившись над лежащей на наших коленях деревянной шахматной доской, я моментально почувствовал, как встретились наши времена, словно получил подарок от бесконечно благосклонного Создателя. И Гован с ее безудержным смехом и тонким остроумием, и синими, как у матери, глазами в кайме черных ресниц. С золотисто-коричневыми волосами и смуглой, как обласканная солнцем ягода, кожей; статной, сильной и выразительной фигурой - фигурой балерины. В те несколько дней, когда солнце ненадолго обняло небо своим сиянием, казавшимся необычайно ярким из-за своей непродолжительности, Гован и я катались верхом вдоль берега у подножия замка. Свежий ветер щипал наши щеки и разбрасывал на наши плащи капли океанской пены; лошади разбивали буруны волн, скользящих по бело-черной гальке. И мы мчались наперегонки: она – на серой кобыле, быстрая, как бросающаяся в воду чайка, я – на быстрой гнедой чалой лошади, мчащийся над обрушенными штормом скалами, до тех пор, пока у нас не сбивалось дыхание. Мы скакали к отдаленному краю залива, где большие скалы утеса вонзались в море. Затем мы поворачивали и стремительно мчались на противоположный мыс, а там распрягали лошадей и давали им отдохнуть. На холодном воздухе от их взмыленных боков поднимался пар. И мы шагали по отшлифованным морем камням, а наши легкие обжигал сырой соленый воздух. Я чувствовал жар крови в моих венах и холодный ветер на моей коже, руку Гован, послушно лежащую в моей, и я знал, что я живой благодаря заботливым прикосновениям Дагды. Дагду, Доброго Бога, они еще называли Быстрой Твердой Рукой за бесконечное число его добрых подвигов и его пылкое стремление защищать все, к чему он прикасался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве и о многих других в пантеоне от Гвеллиан, которая была Банфилид – женщиной-филидом или, иначе, арфисткой. Гвеллиан – манящая своими темными рыжими волосами и сверкающими глазами изумрудного цвета; очаровывающая, с молочно-белой кожей и залитыми румянцем щеками; пурпурными губами, будто тронутыми наперстянкой; изящная в каждой линии, от плавного изгиба шеи до изящной линии ноги. Каждый вечер Гвеллиан движениями умелых пальцев ткала волшебство из звуков арфы, и пела вечные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о капризной Блодеведд и ее низком предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рионнон, о справедливой Арианрод, таинственном Матонви, Бране Благословенном, Манавидане, Гвидионе, Придери, Дилане, Епоне, богине Дон... и обо всех других.