Дочери Скаты, в равной степени прекрасные и мудрые, окружили всех нас нежной заботой. Величайшим удовольствием было находиться в их блистательном окружении. Долгие дни, что я проводил в их доме, были полны приятными забавами. Гвенллиан научила меня немного играть на арфе; с Говэн мы провели немало счастливых часов, рисуя на восковых табличках; но больше всего я любил играть с Гойвин в гвиддвилл, кельтский вариант шахмат. Как описать дочерей Скаты? Для меня они были прекраснее ясного летнего дня, изящнее грациозных ланей, что проносятся по высокогорным лугам, притягательнее тенистых долин Ская, и каждая из них была обаятельна, очаровательна, обворожительна, пленительна. Как и у матери, у Гойвин были длинные льняные волосы, заплетенные в многочисленные косички, каждую из которых украшал изящный золотой колокольчик. Все ее движения сопровождались мелодичным перезвоном. Высокий чистый лоб и тонкий прямой нос указывали на благородное происхождение. В уголках пухлых губ всегда таилась улыбка, выдавая скрытую чувственность. Карие глаза ее, казалось, постоянно смеялись, словно все, на что обращала она свой взор, было предназначено исключительно для ее забавы. То время, что мы проводили вместе, склонившись над квадратной деревянной игральной доской, положенной на колени, я считал подарком от неожиданно благосклонного Создателя. Говэн отличал веселый нрав и тонкий ум. Как и у матери, у нее были проницательные голубые глаза, обрамленные темными ресницами; темные волосы с рыжеватым оттенком; темная загорелая кожа; красивое, сильное, гибкое тело танцовщицы. В те редкие дни, когда на небе ненадолго появлялось сияющее солнце, ослепляя нас своим мимолетным великолепием, мы с Говэн отправлялись на верховую прогулку по берегу моря у подножия крепости. Прохладный ветер обжигал щеки и забрасывал нас морской пеной; лошади мчались по белоснежному пенистому ковру, что перекатывался по черной гальке. И мы летели вперед: она – на серой кобыле, стремительной, как ныряющая за добычей чайка, а я – на проворном чалом скакуне, - через валуны и обломки кораблей, пока не перехватывало дыхание. Мы уезжали в самый дальний край бухты, где огромные каменные глыбы, отколовшись от утеса, обрушились в море. Там мы поворачивали и направлялись к противоположному мысу, где спешивались и давали отдых лошадям. На холодном воздухе от взмыленных конских боков валил пар, а мы брели по гладким камням, чувствуя, как горит в легких сырой соленый воздух. Кровь закипала в жилах, ветер холодил кожу, Говэн благосклонно вкладывала свою руку в мою – и в такие моменты я чувствовал животворящее прикосновение Дагды. У Дагды, Доброго Бога, было и другое имя – Благодетельная Рука – за безграничность его созидательных деяний и удивительный дар вдыхать жизненные силы во все, чего он касался. Я узнал об этом загадочном божестве, как и о многих других богах кельтского пантеона, от Гвенллиан, которая была банфилидом, то есть арфисткой. Гвенллиан привлекала темно-рыжими волосами и сияющими изумрудными глазами; пленяла молочно-белой кожей, румяными щеками и алыми как мак губами; поражала изящностью каждого изгиба своего прекрасного тела. Каждый вечер пальцы Гвенлиан умело плели магический узор на мерцающих струнах арфы, пока она пела бессмертные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодеуведд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод, таинственном Матонви, Бране Благословенном, Манавидане, Гвидионе, Придери, Дилане, Эпоне, Дон и многих других…