Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь прекрасные, всех нас оделяли любовью и лаской. Просто входить в их блистательное окружение было сладчайшей отрадой. Долгие дни в зале были наполнены приятными занятиями. Я научился у Гвенллиан немного играть на арфе и провёл множество радостных часов, рисуя на восковых дощечках вместе с Гован. Но больше всего мне нравилось играть с Гэвин в гвиддбвилл. Что сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прекраснее самого ясного из летних дней, грациознее лани, что резвится на высокогорных лугах, пленительнее тенисто-зелёных долин. И каждая влекла к себе, восхищала, очаровывала. Вот Гэвин: длинные белокурые пряди заплетены в десятки тонких косиц с искусными золотыми бубенцами на конце каждой. Её движения рождали красивую музыку, гладкий царственный лоб и тонкий прямой нос возвещали о благородстве, а неизменная полуулыбка на полных губах намекала на скрытую чувственность. Карие глаза, казалось, таили искорку смеха – словно всё, что являлось им, существовало лишь для увеселения Гэвин. Часы, что мы проводили вместе, склонившись над пристроенной на коленях игрой, я считал щедрым даром Создателя. А вот весёлая нравом и проницательная Гован: острый взгляд голубых, как у матери, глаз из-под тёмных ресниц, русые волосы, тёмная – словно подвяленная ягода – кожа и тело танцовщицы – ладное, сильное, выразительное. В те редкие дни, когда солнце ненадолго дарило небу великолепное сияние – ещё более блистательное в своей смелости, – мы с Гован выезжали верхом на пляж у подножия крепости. Свежий ветер саднил нам щёки и забрызгивал плащи океанской пеной, кони шлёпали по чёрной гальке через белые буруны. И мы мчались взапуски: она – на сером мерине, стремительном точно пикирующая чайка, я – на быстром рыже-чалом, перелетая через каменные завалы и выброшенные морем обломки, пока хватало дыхания. Мы устремлялись к дальнему краю залива, где огромные камни утёса обрушились в море, потом разворачивались и с грохотом неслись к противоположному мысу, чтобы там спешиться и дать коням передышку. На холоде от взмыленных боков валил пар, а мы ступали по заросшим илом камням, и сырой солёный воздух жёг наши лёгкие. Я чувствовал разгорячённую кровь в жилах, холодный ветер на коже, податливую руку Гован в своей и знал – это Дагда оживил меня своим прикосновением. Дагда, Добрый Бог, носил ещё имя Стремительная Длань за неутомимость созидания и неугасаемую силу дарить жизнь всему, чего касался. Об этом загадочном кельтском божестве, как и о других обитателях пантеона, я узнал у Гвенллиан, которая была Банфили – дева-Фили, сказительница. Гвенллиан – обольстительница с тёмно-рыжей копной волос и изумрудно-искрящимися глазами, чаровница с яркими, словно подкрашенными, губами и румянцем на молочно-белой коже, полная изящества от изгиба шеи до подъёма стопы. По вечерам Гвенллиан искусными пальцами ткала из струн арфы мерцающую магией мелодию и пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодуэдд и её гнусном предательстве, о Пуйлле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственном Матонви, о Бране Благословенном и Манавидане, о Гвидионе и Придери, о Дилане, Эпоне, Дон и о всех прочих.