Дочери Скатах, мудрые и прекрасные, покорили наши сердца. Внимание их блистательного общества мы принимали с величайшей радостью. Долгие дни в зале, проходили заполненные приятными занятиями. Благодаря Гвенллиан я немного научился играть на арфе и провел много счастливых дней, рисуя на восковых табличках, вместе с Гован; но больше всего мне нравилось играть в гуидбуил с Гойвин. Что можно сказать о дочерях Скатах? Они были прекраснее ясного летнего дня, грациознее резвящейся на высокогорных лугах лани, пленительней, чем зеленые тенистые долины Скай; все они были великолепны, очаровательны, обворожительны, притягательны и прелестны. Длинные, светлые, льняные волосы Гойвин, так же как и у матери, были заплетены во множество тонких косичек украшенных на кончике золотым колокольчиком искусной работы. Каждое движение девушки сопровождалось мелодичным перезвоном. Гладкие, королевские брови и идеально прямой нос свидетельствовали о благородстве; притаившаяся в уголках прекрасных губ загадочная улыбка, указывала на скрытую чувственность; казалось, что в ее карих глазах, всегда плясали смешинки, словно все происходящее перед ней, существовало исключительно для ее развлечения. Очень скоро наши встречи, когда мы, разложив на коленях деревянную игральную дощечку склонялись друг к другу, я начал воспринимать как великодушный дар самого Создателя. Гован - остроумная хохотушка, с всё подмечающими, голубыми, как у матери, глазами под тёмными ресницами. Её волосы были рыжевато-коричневыми, а кожа тёмною, словно загоревшая на солнце ягода. Сильное, выразительно, ладно скроенное тело танцовщицы. В те несколько дней, освещенных кратковременным – потому особенно ценным – солнечным великолепием, Гован и я отправлялись вдоль берега к подножью каера. Свежий ветер покалывал нам щёки и забрызгивал плащи морской пеной; лошади мчались по черной гальке, вздымая белые брызги прибоя. И мы неслись наперегонки: она на серой кобыле, быстрой как чайка, а я на легконогой чалой лошадке. До полного изнеможения перескакивали разбитые скалы и вынесенные штормом остатки кораблекрушений. Мы направлялись в дальний конец залива, где огромные скалы обрушивались прямиком в море. Там разворачивались и под громкий топот копыт, мчались на противоположный мыс, чтобы спешится и дать отдохнуть лошадям. В холодном воздухе от взмыленных конских боков валил пар, мы шагали по отполированным морем камням, легкие горели от свежего соленого воздуха. Я чувствовал ток горячей крови по венам, холод ветра на коже, а в моей руке была твердая рука Гован, всем своим существом я ощущал живительное прикосновение Дагда. Дагда, Добрый Бог, еще называемый Верной (в смысле, доброй) Рукой, за бесконечную широту творческих подвигов и извечную страсть поддержать и помогать всем и вся, из своих созданий. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве - и многих других в пантеоне - от банфилид Гвенллиан. Банфилид - это женщина филид, иначе арфистка или поэт. Пленительная Гвенллиан, обладательница темно-каштановых с красноватым отливом волос и ярких изумрудных глаз; чарующая девушка, кожа ее была как молоко, а щеки и губы, едва тронуты стыдливым румянцем, словно подкрашены наперстянкой; грациозная везде и во всем, от наклона шеи и до изгиба ноги. Каждую ночь на своей арфе Гвенллиан искусными пальцами ткала мерцающее волшебство, и пела нестареющие песни Альбиона: о Лире и его неблагодарных детях, об изменнице Блодьювидд и ее мерзком предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о справедливой Арианрод, и таинственном Матонви, и о Бране Счастливчике, и Манавидан, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Дон... и обо всех остальных.