О мудрые дочери Скатах, - они дарили нам прекрасную, щедрую любовь. Уже просто очутиться в их ярком обществе - сладчайшее из удовольствий. Долгие дни в зале наполнялись приятными занятиями. Я прошёл школу игры на арфе с Гвенлиан, потратил немало счастливых дней с Гован, рисуя на восковых дощечках; но предпочтение я отдавал игре в уэльские шахматы с Гоэвин. Что сказать о дочерях Скатах? Для меня они были прекраснее чудесного летнего дня, грациознее гибкой лани, резвящейся в высокогорных лугах, очаровательнее тенистых зелёных долин Скай - настолько притягательны, обаятельны и пленительны были они. Вот Гоэвин: белокурая рожь длинных волос, заплетённых, как у матери, в десятки тонких косичек, и каждую украшал изысканной работы золотой колокольчик. Когда она двигалась, то звучала дивная музыка. Её ровные, царственные брови и безукоризненный прямой нос свидетельствовали о знатном происхождении; благородный рот с улыбкой, таящейся на устах, выдавал скрытую чувственность. В карих глазах как будто всегда проскальзывала смешинка, словно отражавшийся в них мир существовал единственно для развлечений. Весьма скоро я представлял наш совместный досуг, когда мы склоняли головы над деревянной шахматной доской, покоящейся на наших коленях, как дар ужасно великодушного Творца. И Гован, смешливая и проницательная, с голубыми, как у матери, глазами и живыми тёмными ресницами. У неё были чуть рыжеватые волосы, и смуглая кожа цвета кофейного зерна; ладно сложенное тело, сильное и энергичное, напоминало тело танцовщицы. В те считанные дни, когда солнце освещало небо в быстротечном великолепии - сияние придавало вещам сочную выразительность - мы с Гован скакали бы вдоль берега, у фортеции. Тогда свежий ветер покалывал щёки и забрызгивал плащи морской пеной, кони разбивали копытами буруны, мешая белую и чёрную гальку. И мы неслись: она на серой лошади, стремительная, как ныряющая чайка, и я на проворном чалом скакуне, летя над беспорядочными валунами и раскиданными водорослями, - мчались до изнеможения. Мы проскакали бы в дальний конец залива, где огромные куски скалы рухнули в море. Там повернулись и закричали бы в сторону мыса напротив, спешиваясь и давая лошадям отдохнуть. Их лоснящиеся бока дышали паром в дневной прохладе, и мы ступали на скользкие морские камни, обжигая лёгкие влажным солёным воздухом. Я чувствовал жар крови в жилах, холодный ветер на коже, руку Гован в моей, и ощущал саму жизнь в животворном прикосновении Дагды. Дагда, добрый бог, именуемый ещё Эохаид отец всех, за безграничное многообразие созидательных свершений и неугасающую силу поддерживать всё, к чему прикоснётся. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве, как и о многих других в пантеоне, от Гвенлиан, являвшейся Банфилид - женщиной Филид, или арфистом. Манящая Гвенлиан, с тёмно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами; очаровательная, с молочно-белой кожей, а щёки и губы вспыхивают стыдливым румянцем, словно маки. Грациозная во всём, от изгиба шеи до плавной поступи. Каждую ночь умелые пальцы Гвенлиан извлекали из арфы игристое волшебство музыки, и девушка пела вечную песню Альбиона: о Ллире и скорбящих детях, о ветреной Блодэйдд и её подлой измене, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о честном Арианроде, и таинственном Матонви, и о благословенном Бране, и Манавидане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Доне... и обо всех остальных.