Дочери Ската, равно прекрасные и мудрые, были милы со всеми. Утонченным наслаждением было само их блистательное общество. Долгие дни, проведенные в зале, были насыщены самыми приятными забавами. У Гвенллиайн я учился играть на арфе, немало счастливых дней прошли в рисовании на восковых досках с Гован, но больше всего мне нравилось играть в валлийские шахматы с Гэун. Что сказать про дочерей Ската? Мне они казались милее самого ясного летнего дня, грациознее гибкой лани, скачущей по горной лужайке, чудеснее тенистых зеленых долин Скай, и каждая была очаровательна, восхитительна, обаятельна, изумительна. И была Гэун с длинными светлыми волосами, заплетенными, как и у матери, в десятки маленьких кос с изящными золотыми колокольчиками на кончике каждой. Стоило ей пошевелиться, как раздавалась прекрасная музыка. Ее чистое царственное чело и изящный прямой нос говорили о благородстве; губы крупного рта были постоянно сложены в загадочную улыбку, намекавшую на скрытую чувственность; в карих глазах таился тихий смех, словно все, что проходило перед ней, существовало только ради ее забавы. И очень скоро я считал подарком невероятно великодушного Творца время, проведенное вместе с ней, когда наши головы склонялись одна к другой над квадратом игровой доски, стоящей у нас на коленях. А вот Гован, всегда готовая засмеяться, остроумная, чьи живые голубые глаза, похожие на глаза матери, сверкали из-под темных ресниц. Волосы у нее были рыжевато-коричневыми, а кожа смуглой, похожей на спелую ягоду. Крепкая телом, сильная и эмоциональная, она была похожа на танцовщицу. В те немногие дни, кода солнце озаряло небеса недолгим сиянием, в мимолетности которого все казалось более ярким, мы с Гован скакали по берегу под цитаделью. Свежий ветер обжигал наши щеки и швырял на одежду клочья океанской пены. Лошади мчались сквозь прибой, накатывающий белизной на черную гальку. Мы мчались наперегонки: она на быстрой как ныряющая чайка серой кобыле, я – на рыже-чалом скакуне, летели над нагромождением скал и выброшенных штормом обломков, покуда хватало дыхания. Мы доезжали до дальнего края бухты, где в море с утеса обрушились огромные скалы. Там мы поворачивали и скакали на мыс, где спешивались и давали лошадям отдохнуть. От их взмыленных боков в холодный воздух поднимался пар, а мы ступали по отполированным морем камням, и грудь горела от сырого соленого воздуха. В жилах стучала горячая кровь, а ветер холодил кожу, рука Гован доверчиво покоилась в моей, и я чувствовал, что живу под животворным прикосновением Дагды. Дагду, Доброго Бога, именовали также Скорым Помощником из-за бескрайнего простора его творчества и страстной мощи поддержки того, к чему он прикасался. Об этом таинственном божестве, как и о многих других представителях кельтского пантеона, я узнал от Гвенллиайн, которая была банфилид, то есть женщиной-друидом, арфисткой. Вот и Гвенллиайн, расчесывающая свои рыжие волосы, сверкающая глазами цвета изумруда; очаровательная, с молочно-белой кожей, с красными щеками и губами, словно окрашенными наперстянкой; с грацией, живущей в каждой линии от поворота шеи до изгиба ступни. Каждую ночь Гвенллиайн сплетала мерцающее магическое полотно, прикасаясь к арфе искусными пальцами, и пела вечные песни Альбиона: о Ллире и его злосчастных детях, о переменчивой Блодвейд и ее подлой измене, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод, таинственном Матонви, о Бране Благословенном, Манавидане и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне и Дон и обо всех остальных…