«Битва за Альбион» Стивена Лохеда Дочери Скаты, сочетавшие в себе мудрость и красоту, щедро дарили нам своё внимание. Величайшим удовольствием было просто находиться в их развесёлой компании. Течение долгих дней в поместье скрашивало приятное времяпрепровождение. Я поучился игре на арфе у Гвенлиан и провел множество счастливых дней с Гован, рисуя на восковых дощечках; но больше всего мне нравилось играть в древневаллийские шахматы с Гоэвин. Какие слова способны описать дочерей Скаты? Мне они представлялись прекрасней самого ясного летнего дня; изящней стройных ланей, резвящихся на высокогорных лугах; пленительней тенистых долин острова Ски с вечнозелеными лугами. Каждая - очаровательная, обаятельная, пленительная, красивая. Гоэвин - длинные, нежно-соломенные волосы, заплетенные, как и у матери, во множество косичек, каждую из которых завершал искусно выполненный золотой колокольчик. Малейшее её движение сопровождалось превосходной музыкой. Ровный, величественный лоб и тонкий прямой нос свидетельствовали о благородном происхождении; чувственные губы то и дело изгибались в загадочной улыбке, обнажающей завуалированную чувственность; в карих глазах, казалось, всегда искрились смешинки, как будто бы все происходящее перед ними существовало лишь для того, чтобы позабавить её. Наш совместный досуг, один на один, за квадратной деревянной игровой доской, балансирующей на наших коленях, я вскоре воспринимал как подарок от неимоверно великодушного Создателя. Гован - готовая рассмеяться в любой момент, остроумная, с голубыми, как и у матери, глазами, украшенными темными ресницами; обладающая рыжевато-коричневыми волосами и смуглой, подобно поспевшей на солнце ягоде, кожей. Её отличало стройное, сильное, физически развитое тело - тело танцовщицы. В те несколько дней, когда солнце озаряло небо своим недолговечным – и оттого придающим всему происходящему исключительность - сиянием, мы с Гован поехали верхом вдоль пляжа, расположенного у подножия кельтской крепости. Прохладный ветер хлестал по лицу и покрывал плащи океанской пеной; покачиваясь и белоснежно выделяясь на фоне черной гальки, лошади поднимали брызги в прибрежных волнах. Мы мчались: она - на серой, стремительной, словно ныряющая чайка, кобыле и я - на быстрой рыже-чалой лошади, перепрыгивая через упавшие камни и остатки кораблекрушений – пока не устали. Доехав до края бухты, где отвесная скала обрушилась в океан, мы развернулись и устремились к противоположному мысу, чтобы спешиться и дать лошадям отдых. Под воздействием прохладного воздуха их мыльные бока испускали пар; мы шли по отшлифованным океаном камням; легкие обжигал сырой соленый воздух. Я ощущал жар крови в венах и холод ветра на коже, чувствовал руку Гован в своей и знал, что останусь в живых благодаря целительному прикосновению Дагды. Дагду, или Доброго Бога, называли также Твердой Рукой Вездесущего из-за его безмерной созидательной способности и неиссякаемой силе оживления всего, к чему он прикасается. Об этом таинственном божестве кельтов – и многих других – я узнал от Гвенлиан, которая являлась Банфилид - женщиной-филид, или точнее арфисткой. Гвенлиан – притягивающие взгляд темно-рыжие волосы и искрящиеся, изумрудного цвета глаза; залитые румянцем щеки и алые губы, словно окрашенные наперстянкой, в чарующем сочетании с молочной кожей; само изящество – от изгиба шеи до кончиков пальцев ног. Вечерами Гвенлиан пробуждала волшебные переливы арфы талантливыми руками и пела вечные песни Альбиона: о Лире и его несчастных детях, о непостоянной Блодуэдд и её коварном предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о благородной Арианрод, о таинственном Матонви, Бране Блаженном, Манавидане, Гвидионе, Придери, Дилане, Эпоне, Доне… и всех остальных.