ВОЙНА В РАЮ Стивен Лохед Дочери Скатах, настолько же мудрые, насколько прекрасные, щедро изливали на всех нас свою любовь. Величайшим из наслаждений было просто оказаться в их восхитительном обществе. Долгие дни в замке были наполнены приятными занятиями. Я немного научился играть на арфе у Гвенллиан и провел немало счастливых дней, рисуя на восковых табличках вместе с Гован, но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл с Гэвин. Что я могу сказать о дочерях Скатах? То, что мне они казались прекраснее самого прекрасного летнего дня, изящнее грациозного оленя, резвящегося на высокогорных лугах, очаровательнее тенистых зеленых долин острова Скаи, что каждая из них была пленительна, обаятельна, непосредственна, обворожительна. Гэвин: её длинные, нежно-льняного, как у матери, оттенка волосы, заплетены в десятки тонких косичек, конец каждой украшен искусно выкованным золотым колокольчиком. Каждое её движение превращалось в прекрасную музыку. Гладкий царственный лоб и тонкий прямой нос свидетельствовали о знатности происхождения; благородный рот и губы, постоянно изогнутые в загадочной улыбке, намекали на скрытую чувственность. Смех, казалось, никогда не покидал её карих глаз, словно бы всё, что проходило перед ними, существовало единственно для того, чтобы забавлять её. Очень скоро я стал воспринимать время, которое мы проводили вместе, голова к голове склонившись над квадратной игральной доской, лежащей у нас на коленях, как дар некого беспредельно великодушного Творца. И Гован: с её лёгким смехом, проницательным умом и быстрыми, голубыми, как у матери, глазами под тёмными ресницами. У неё были рыжеватые волосы и смуглая, как созревшая на солнце ягода, кожа. Тело её было сильное, хорошо сложённое, выразительное – тело танцовщицы. В те редкие дни, когда такое недолговечное, и от того ещё более яркое и великолепное, сияние солнца освещало небо, Гован и я катались верхом вдоль берега под стенами крепости. Свежий ветер жалил нам щеки и брызгал морской пеной, лошади шлёпали по волнам, и белая пена летела на чёрную гальку. И мы скакали наперегонки: она – на серой кобыле, стремительной, словно ныряющая чайка, я – на быстроногом чалом, летящем над разбросанными камнями и выброшенными штормом водорослями, - до тех пор, пока не начинали задыхаться. Мы доезжали до конца залива, где огромные отколовшиеся куски скалы упали в море, затем разворачивались и изо всех сил неслись к противоположному мысу, чтобы там спешиться и дать отдых лошадям. В холодном воздухе по их бокам стекала пена, а мы шагали по отшлифованным морем камням, и наши лёгкие жег сырой солёный воздух. Я ощущал горячую кровь в моих жилах, холодный ветер на коже, лёгкую руку Гован в моей руке и знал, что оживаю под пробуждающим прикосновением Дагды. Дагда – «Добрый Бог», которого также называли «быстрая надёжная рука» за бесконечную широту творческих деяний и негасимую страсть придавать силу всему, чего он касался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве, как и о многих других из пантеона, от Гвенллиан, которая была «Банфили» - женщина-бард – или арфистка. Гвенллиан: манящая, с тёмно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами, завораживающая, с молочной кожей, щеками и губами цвета наперстянки, изящная в каждой линии, от наклона головы до изгиба ступней. Каждый вечер Гвенллиан искусными пальцами плела мерцающее волшебство арфы и пела нестареющие песни Альбиона о Ллире и его несчастных детях, непостоянной Блодуэдд и её низком предательстве, Пвилле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственной Матонви, о Бране Благословенном, и Манавиддан, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Дон… и обо всех остальных.