Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь и красивые, щедро одаривали всех своей любовью.Одно только присутствие в их ярком обществе доставляло огромное удовольствие. Время в замке текло незаметно. У нас было много интересных развлечений. Я учился игре на арфе у Гвенлиан, и провел много счастливых дней, рисуя на восковых табличках вместе с Гован; но самым моим любимым занятием была игра с Гэвин в гвиддбвил. Что я могу сказать о дочерях Скаты? То, что для меня они были прекраснее, чем самый ясный день лета, грациознее, чем гибкая лань, резвящаяся в высокогорных лугах, пленительнее, чем тенистые долины Скай, настолько каждая была очаровательной, обворожительной, обаятельной, восхитительной. Гэвин, с длинными волосами, словно из мягкого льна, заплетенными, как у ее матери, в дюжину тонких косичек, с искусно выточенными золотыми колокольчиками на концах. Двигалась она будто в такт прекрасной музыке. Плавный изгиб ее королевских бровей и прекрасный прямой нос выдавали благородное происхождение; ее полный рот с губами, словно изогнутыми в загадочной улыбке, намекал на скрытую чувственность; казалось, что в ее карих глазах застыла усмешка, как будто бы все, за чем они наблюдали, существовало исключительно для ее собственного развлечения.Я очень скоро убедился, что все те часы, когда мы были вместе, наедине друг с другом, склоняясь над шахматной доской, лежащей на наших коленях, - это подарок от безгранично великодушного Создателя. Ее сестра Гован, напротив, была смешливой, с тонким умом, голубыми, как у матери, глазами, живо глядящими из-под темных ресниц. У нее были светло-каштановые волосы и кожа, смуглая, как от загара; хорошо сложенное тело, сильное и волнующее, тело танцовщицы. В те немногие дни, когда солнце озаряло небо во всем своем недолговечном великолепии – это сияние заставляло сверкать все вокруг на время его короткой жизни - Гован и я ездили верхом вдоль побережья у подножья замка. Прохладный ветер жалил нам щеки и забрызгивал накидки пеной океана; лошади ступали по волнам прибоя, чей пенный след белел на черной гальке. И мы неслись, обгоняя друг друга, - она на лошади сивой масти, быстрой, как ныряющая чайка, я на быстроногой гнедой, летящей над рухнувшими обломками скал, оставшимися от шторма - до тех пор, пока силы не покидали нас. Тогда мы направлялись к дальнему концу залива, к упавшим в море огромным валунам.Там мы поворачивали и неслись к противоположному мысу, чтобы спешиться и дать отдохнуть лошадям. Их взмыленные бока источали пар в ледяном воздухе, а мы ступали по гладким камням, которые море отполировало до блеска, ощущая жжение в легких от сырого морского воздуха. Я чувствовал, как горячая кровь бежит по моим жилам, как ветер холодит мою кожу, и легкую руку Гован в моей руке, и мне казалось, что я возрождаюсь от живительного прикосновения бога Дагды. Дагда, Добрый Бог, которого также называют Бог с большой рукой, из-за безграничной широты его славных подвигов и его непререкаемой власти оживлять все то, чего он касался. Я узнал об этом загадочном Кельтском божестве - и остальных божествах пантеона – от Гвенлиан, которая была в своем роде Бэнфилид – женщиной Филидом, вернее арфисткой. Гвенлиан, обольстительная, с темно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами; пленительная, с кожей, как молоко, а щеки и губы ее алели, как если бы она их красила наперстянкой; изящная в каждой линии тела от изгиба шеи до кончиков пальцев. Каждую ночь Гвенлиан ткала искусными пальцами мерцающую магию музыки на струнах арфы и пела вечные песни Альбиона: о короле Ллире и его несчастных детях, об изменнике Блодейеде и его мерзком предательстве, о Пуилле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианроде, о таинственном Матонви, о Бране Благословенном, о Манавиддане, о Гвидионе, о Придери, Дилане, Эпоне, Доне…и многих, многих других.