Дочери Сказы, столь же прекрасные, сколь и мудрые, расточали любовь всем нам. Простое пребывание в их блистательном кругу было сладчайшим из удовольствий. Долгие дни в зале проходили в приятных хлопотах. Я выучился бряцать на арфе у Гвенлиан, с Джован немало счастливых дней рисовал на восковых дощечках; но больше всего по душе мне была игра в шахматы с Джовин. Как описать дочерей Сказы? Они были прекраснее дивного летнего дня, изящнее гибких ланей, скачущих по высокогорным лугам, очаровательней тени дерев в долинах Ски; каждая была обворожительной, пленительной, чарующей, прелестной. Джовин: её волосы, длинные, нежно льняные, заплетённые, как и у матери, в дюжины тонких косичек, на конце каждой – изящно выполненный золотой колокольчик: всякое движение влекло за собой сказочную музыку. Гладкое, величественное чело и дивный прямой нос говорили о благородстве; полуубка, не сходящая с её благородных уст, свидетельствовала о затаённой чувственности; в карих глазах всегда таился смех, как будто бы всё, ею увиденное, создано ей на потеху. Как приятно вспоминать проведённое с нею время: наши головы соприкасаются, на коленях деревянная шахматная доска – дар великодушного Творца. И Джован: неумолкающий смех, изящное остроумие, голубые, как и у матери, глаза, быстрые под чёрными ресницами. Каштановые волосы, смуглая кожа, крепкое, сильное, чувственное тело танцовщицы. В те редкие дни, когда небо освещено недолговечным солнечным сиянием – из-за его недолговечности все вещи становятся ещё светлее – мы с Джован катались на лошадях по пляжу. Свежий ветер кусал наши щёки и кропил плащи пеной океана; брызги летели из-под лошадиных копыт; прибой был бел, галька – черна. И мы мчались – она на серой кобыле, стремительной, как пикирующая чайка, я на проворной рыже-чалой лошади, – перескакивая камни; мчались до тех пор, пока у нас не перехватывало дыхание. Мы неслись до конца залива, где гигантские камни утёса обрушились в море. Затем мы поворачивали и мчались к мысу, спешивались и давали коням отдых. От их взмыленных крупов шёл пар; мы шли по вылизанным морем камням, и лёгкие пылали от грубого солёного воздуха. Кровь моя кипела, ветер холодил кожу; мы шли с Джован рука об руку, и я чувствовал: меня наполняет жизнью прикосновение Дагды. Дагда – Благой Бог, или Крепкая Проворная Рука, прозванный так за безмерность творческого подвига и неизменно страстную силу оживлять всё, чего он касается. Об этом таинственном кельтском божестве, и о многих других богах пантеона, я узнал от Гвенлиан, банфилиды, арфистки. Гвенлиан: дразнящая ржаво-рыжая шевелюра и сверкающие изумрудные глаза; чарующая кожа, словно молоко; щёки и губы алые, словно смазаны наперстянкой; всё в ней изящно – от изгиба шеи до выгиба стопы. Еженощно Гвенлиан умелыми перстами ткала мерцающую магию арфы и пела бессмертные сказания Альбиона: о Ллире и его дурных дочерях, о неверной Блодайвет и её низком вероломстве, о Пвиле и возлюбленной им Рианнон, о прекрасном Арианроде, и таниственном Матонви, и о Бране Священном, и Манавиддане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Доне… и обо многих других.