Дочери Скаты, с умом которых могла соперничать только их красота, окружили нас заботой. Их блистательное общество само по себе было сладчайшим из наслаждений. Долгие дни дворцовой жизни проходили в приятных увеселениях. Я научился у Гвенллиан основам музицирования на арфе, провел много счастливых дней, рисуя на вощеных табличках с Гован, но отраднее всего было играть в уэльские шахматы с Гэвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прекрасней ясного летнего дня, изящней гибкого оленя, резвящегося на высокогорных лугах, пленительней тенистой зелени в долинах острова Скай, и каждая была прелестной, милой, очаровательной. Такова была Гэвин: ее длинные льняные волосы были заплетены, как у матери, в десятки крохотных косичек с колокольчиками тончайшей работы на концах. Каждое движение девы превращалось в чудесную музыку. Царственное чело и безупречный прямой нос говорили о врожденном благородстве, щедрый рот, который не покидала таинственная улыбка, выдавал скрытую чувственность. В ее карих глазах вечно мерцали искорки смеха, как будто все, что представало перед ними, существовало исключительно ради ее увеселения. Минуты, когда наши головы почти соприкасались над деревянной шахматной доской, покоящейся на коленях, я вскоре научился ценить как невероятно щедрый дар милосердного Создателя. И остроумная Гован: вечно готовая рассмеяться, с голубыми, как у матери, глазами, сверкающими под темными ресницами. Ее волосы были рыжими, а кожа – темной, как у налитой солнцем ягоды. Стан был сильным, ладным и выразительным, словно у танцовщицы. В те редкие дни, когда Солнце светило во всем своем великолепии – и недолговечность лишь добавляла щедрости его сиянию – мы с Гован устраивали скачки вдоль берега, под цитаделью. Свежий ветер хлестал нас по щекам и брызгал на плащи морской пеной, кони летели сквозь прибой, белоснежный на черных камнях. И мы мчались: она – на серой кобыле, стремительной, как ныряющая чайка, а я - на резвом скакуне чалой масти, перелетая валуны и выброшенные бурей обломки, пока не выбивались из сил. Мы скакали к дальнему краю залива, где огромный утес обрывался в море. Затем разворачивались и мчались к противоположному мысу. Там мы спешивались и давали отдохнуть лошадям. В прохладном воздухе пар поднимался от их взмыленных боков. Мы ступали по морской гальке, и волглый просоленный воздух жег легкие. Я чувствовал, как горячая кровь бурлит в моих жилах, а ветер холодит кожу, как лежит в моей ладони податливая рука Гован, и ощущал, что наполняюсь жизнью под исцеляющим прикосновением Дагды. Дагда, Добрый Бог, его они также называли Искусным за безграничность способностей к созиданию и неугасимую мощь, поддерживающую все, к чему он прикасался. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве и многих других обитателях пантеона от Гвенллиан, которая была Банфилид – женщиной-Филидом, или менестрелем. Гвенллиан: манящая, с волосами цвета закатного неба и сверкающими изумрудными очами. Околдовывающая. Кожа ее белей молока, а уста и ланиты матово рдеют, будто напитанные ядовитым соком наперстянки. Изящная в каждой линии, от лебединой шеи до тонких ступней. Каждую ночь Гвенллиан ткала умелыми пальцами на своей арфе мерцающую магию и пела нестареющие песни Альбиона – о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодавейт и ее ужасном предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственном Матонви, о Бране Благословенном, и Манавидане, и Гвидионе, и Придери, о Дилане, Эпоне, Дану и обо всех остальных.