Дочери Скаты, умницы и красавицы, окружили нас заботой и лаской. Ничто не могло сравниться с наслаждением просто войти в их блестящий круг. Долгие дни в замке наполнились приятными занятиями. Я немного научился играть на арфе у Гвенлиан и часто с удовольствием рисовал на восковых табличках с Гован, но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл(1) с Гоэвин. Какие они, дочери Скаты? Для меня они были прекрасней майского дня, грациозней резвящейся в горных травах лани, притягательней тенистых долин Ски. Они манили, восхищали, завораживали. Гоэвин… Длинные пшеничные волосы ее сбегали, как у матери, водопадом косичек, и каждую украшал изящный золотой колокольчик. Поэтому все движения девушки провожала нежная музыка. Гладкая царственная бровь и тонкий прямой нос говорили о голубой крови; а полные губы, с едва уловимой загадочной улыбкой, выдавали скрытую чувственность; карие глаза ее всегда немного смеялись, как будто все, что они видели, существовало только для их забавы. И очень скоро часы, которые мы проводили вместе, склонившись над игральной доской на наших коленях, начали казаться мне подарком безмерно великодушного Творца. А Гован! Смешливая и проницательная, с живым взглядом голубых, как у матери, глаз под густыми ресницами. Золотисто-каштановые волосы и смуглая, точно пропитанная солнцем, кожа; ладно сложенное, сильное и пластичное, как у танцовщицы, тело. В редкие дни, когда солнце дарило небесам ненадолго свое великолепие, – чем меньше было ему отпущено, тем ярче оно светило, – мы с Гован катались верхом вдоль берега под стенами крепости. Ледяной ветер обжигал нам щеки и забрызгивал океанской пеной плащи; лошади с шумом пробивались сквозь прибой, набегавший белым на черную гальку. И мы пускались наперегонки: она на серой, быстрой, как молния, лошади, а я - на стремительной рыже-чалой носились среди обломков скал и кораблей до изнеможения. Мы уезжали на самый край залива, где из моря поднимались громадные обрушенные с утеса глыбы, потом поворачивали и с гулким топотом мчались на другой конец бухты, там спешивались и давали лошадям отдохнуть. От взмыленных лошадиных боков на холоде шел пар, мы шагали по отполированным морем камням, и в легких покалывало от сырого соленого воздуха. Я чувствал горячую кровь в венах, холодный ветер на щеках, послушную руку Гован в своей и понимал, что живу под все учащающимися прикосновениями Дагды. Дагда, Добрый Бог, еще они называли его «Быстрая Ловкая Рука» за безграничность творений и неистощимый дар оживлять все, к чему он прикасался. Об этом загадочном божестве и о многих других из кельтского пантеона я узнал от Гвенлиан, которая была банфилидой – женщиной-фили или арфисткой(2). Гвенлиан – обольстительная, с будто покрытыми патиной рыжими волосами и искорками в изумрудных глазах; завораживающая, с белоснежной кожей, а губы и щеки ее алели, словно окрашенные лепестками мака; грациозная в каждой своей черточке от наклона головы до нежного подъема стопы. Каждый вечер Гвенлиан сплетала на арфе мерцающее волшебное кружево и пела вечные песни Альбиона: про Лера и его несчастных детей, про коварные измены ветреной Блодуэдд, про Пуйла и его любимую Рианнон, про прекрасную Арианрод и таинственного Матонви, про Брана Благословенного и Мананнана, и Гвидиона, и Придери, и Дилана, и Эпону, и Дану, и про всех остальных. (1) Гвиддбвилл – на современном валлийском означает «шахматы» (дословно «деревянная мудрость»). Первоначально же так называлась другая, отдаленно напоминающая шахматы настольная игра древних кельтов (упоминается в «Мабиногионе»). В Ирландии эта игра называется «Фидчел». (2) Арфисты принадлежали к привилегированному классу поэтов, философов и историков «Фили» или «Филиды». Самое высокое положение в этой группе занимали олавы, затем шли чтецы, арфисты и барды. Эта группа хранителей кельтской культуры и истории пользовалась большим уважением и влиянием. Обучение арфистов, по разным источникам, занимало не менее 12 лет, знания передавались устно. Аристократическую арфу можно было услышать при дворах королей и правителей кланов.