Дочери Скаты, обладающие в равной степени, как мудростью, так и красотой, заботились обо всех нас. Это было самое приятное из удовольствий только лишь потому, что я был в гостеприимном кругу их компании. Длинные дни в доме были наполнены различными мероприятиями. Я немного научился играть на арфе у Гвенллиан, и провел много счастливых деньков, рисуя на восковых пластинах вместе с Гован; но все-таки своё предпочтение отдал игре в древневаллийские уэльские шахматы в обществе Гоэн. Что я могу рассказать о дочерях Скаты? Да только то, что для меня они были прекраснее самого ясного летнего дня, изящнее гибкой лани, резвящейся на высокогорном пастбище, очаровательнее зеленых, защищенных от света долин Ски, и то, что каждая была соблазнительна, обворожительна, привлекательна, восхитительна. Гоэн: её длинные волосы, нежно соломенного цвета, были заплетены во множество очень маленьких косичек - как у мамы, с искусно изготовленным золотым бубенчиком на конце каждой. При движении, они издавали приятные звуки, сливающиеся в прекрасную мелодию. Её гладкий, королевский лоб и тонкий прямой нос говорили о величии; её благородный рот то и дело изгибался в загадочную улыбку, намекая на скрытую чувственность; казалось, её карие глаза всегда сдерживают смех, и словно всё перечисленное выше существовало исключительно для её собственного развлечения. Я вернулся довольно-таки скоро, чтобы сравнить наши времена, столкнувшиеся лицом к лицу над квадратной деревянной игровой доской, лежащей на наших коленях, и принял эту возможность как дар от очень доброжелательного Творца. Гован: с её лёгким смехом, тонким умом и голубыми глазами, резвящимися под тёмными ресницами, очень напоминала свою маму. Её волосы были рыжевато-коричневого цвета, а кожа смуглой, совсем как подрумянившаяся на солнце ягодка; её тело было крепкого сложения, сильное и выразительное походило на тело танцора. В те несколько дней, когда солнце освещало небо мимолётным сверканием – сияние делало все более ярким за счет своей недолговечности – Мы с Гован захотели поехать верхом вниз, вдоль берега. Свежий ветер жег наши щеки и забрызгивал плащи океанской пеной; лошади шлепали сквозь прибой, превращая белую гальку в черную. Мы состязались в скорости: она на серой быстрой, как ныряющая чайка, кобыле, я – на борзой рыжей чалой лошади, летящей над взъерошенными скалами; только гроза бушевала так, что мы запыхались, пытаясь от нее скрыться. Мы захотели съездить верхом на дальний конец залива, где огромные камни скал обрушивались в море. Затем, мы захотели повернуть и грянуть на противоположный мыс, чтобы дать отдых лошадям. Их намыленные бока испарялись на холодном воздухе; мы шли по скользким морским камням, наши легкие жгло от сырого соленого воздуха. Я чувствовал, как горячая кровь бьется в моих венах, ощущал холод ветра на коже, податливую руку Гован в своей руке, и я ощутил в себе жизнь, будто меня коснулся великомудрый Дагда. Дагда, Добрый Бог, так же его называют «Быстрая Твердая рука» за безгранично широкий размах его подвигов и вечно обжигающую силу жизни, необходимую для поддержания всего, до чего он коснулся. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве – и многих других в пантеоне – от Гвенллиан, которая была Банфилидом – филидом женского пола, или арфисткой. Гвенллиан: очаровывающая своими темно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами; околдовывающая, её кожа подобна молоку, её щечки и губы были стыдливо красными, как если бы были окрашены наперстянкой; грациозна в каждой линии – от изгиба на её шее до закругления ступни. Каждую ночь Гвенллиан сливалась своими умелыми пальцами с мерцающей волшебством арфой, и пела вечные песни Альбиона: о Ддира и его огорченных детях, непостоянной Блодуеды и её подлой измене, о Пвилле и его возлюбленной Рианноне, о справедливом Арианроде и таинственном Матонве, и Бране благословенном, и Манавиддане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, и Эпоне, и Доне…и о многих, многих других.