Дочери Скатхи, настолько же мудрые, насколько красивые, всех нас баловали вниманием. Замечательнейшее из удовольствий - только лишь быть принятым в их блестящее общество. Долгие дни в зале были заполнены приятными занятиями. Я узнал немного об игре на арфе от Гвенлиан, и провел много счастливых дней, рисуя на восковых табличках с Гован; но больше всего я любил играть в шахматы с Гоевин. Что я могу сказать о дочерях Скатхи? Для меня они были прекраснее самого ясного летнего дня, грациознее гибкого оленя, резвящегося высоко в горах, пленительнее зеленой тенистой долины Ски. Каждая была чудесной, чарующей, прелестной, обворожительной. Вот Гоевин: длинные волосы нежного цвета спелой пшеницы, заплетенные в дюжины мелких косичек, как у ее матери, на кончике каждой косички искусно сделанный золотистый колокольчик. Когда она двигалась, ее сопровождали нежные переливы. Ровные царственные брови и красивый прямой нос свидетельствовали о врожденном благородстве; изящный рот с губами, постоянно изогнутыми в таинственной улыбке, выдавал скрытую чувственность; карие глаза словно скрывали постоянную усмешку, как будто все, что они видели, существовало только для того, чтобы забавлять их. Вскоре я начал считать наши совместные партии – две головы, склоненные друг к другу над деревянной доской для игры, которую мы удерживали на коленях –даром великодушного Создателя. И Гован, с ее смешливостью и острым умом, голубыми, как у матери, глазами, и быстрым взглядом из-под темных ресниц. У нее каштановые волосы с рыжим оттенком и смуглая кожа, как спелая румяная ягода, налившаяся цветом от яркого солнца. Она хорошо сложена, у нее сильное и выразительное тело танцовщицы. В эти несколько дней, когда солнце заливало небо ярким недолговечным сиянием – сияние оттого более яркое, что оно было быстротечно – мы с Гован скакали верхом по берегу моря у подножия крепости. Свежий ветер обжигал наши щеки и подхватывал морскую пену, покрывая ею наши плащи; из под копыт летели брызги и смешавшаяся черно-белая галька. Мы скакали до полного изнеможения: она неслась с быстротой молнии на серой лошади, я летел на быстроногом буро-чалом коне над обрушившейся горной породой и выброшенными на берег штормом обломками. Мы направлялись к дальнему краю бухты, где срываются в море камни с величественных отвесных скал. Затем мы поворачивали и мчались к противоположному мысу, где расседлывали лошадей, чтобы дать им отдых, а от их взмыленных тел на прохладном воздухе шел пар. Мы ступали по скользким мокрым камням, в наших легких сырой обжигающий воздух с привкусом соли. Я чувствовал кипящую кровь в моих венах, холодный ветер на моей коже, легкую руку Гован в моей руке, и я знал, что возрождаюсь под оживляющим прикосновением Дагды. Дагда, Добрый Бог, которого они еще называли Легкой Рукой, за его бесконечную свободу придавать силы всему, к чему он прикасался. Я узнал об этом загадочном божестве и о многих других обитателях пантеона от Гвенлиан, которая была Банфилидой, Филидом женского рода. Банфилида, или арфистка. Гвенлиан, с ее очарованием темно-рыжих волос, сверкающих изумрудных глаз и молочно-белой кожи. Ее щеки и губы, будто подсвечены внутренним огнем, каждая линия ее грациозна – от наклона головы до изгиба стопы. Каждую ночь умелые пальцы Гвенлиан сплетали щемящие сердце мелодии из струн волшебной арфы, девушка пела вечные песни Альбиона: о Ллуре и его несчастных детях, о непостоянной Блодиуэд и ее подлом предательстве, о Пвуле и его возлюбленной Рианон, об Арианход и загадочном Матхонви, о священном Бране, и Манавиддане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, и Епоне, Доне…и о всех остальных.