Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь и красивые, не скупились на заботу и внимание. Невыносимо прекрасными были тягучие дни, проведенные рядом с ними. Гвенлиан учила меня игре на арфе, и много восхитительных дней провел я, рисуя на восковых дощечках щекой к щеке с Гован; но больше всего наслаждался я игрой в гвидвилл с Гоувин. Как поведать миру о дочерях Скаты? Были они лучезарнее, чем солнечный летний день, грациознее, чем легконогий олень, резвящийся на высокогорных лугах, очаровательнее, чем тенистая зелень долин Сай. Они соблазняли, дурманили, очаровывали, завораживали меня. К примеру, Гоувин -- длинные льняные локоны ее были заплетены во множество тонких косичек, точь-в-точь как у матери, с изящным золотым колокольчиком на конце каждой пряди. Каждое движение Гоувин подчинялось чудесному тайному ритму. Благородный изгиб бровей и тонкая прямая линия носа указывали на ее аристократическое происхождение, а полные улыбающиеся губы сулили плотские радости; в карих глазах искрился смех, как будто весь мир существовал лишь для того, чтобы позабавить Гоувин. Минуты, когда вдвоем мы склонялись над деревянным квадратом гвидвилла, казались мне щедрым даром неумеренно великодушного Создателя. Гован -- ее радостный смех и легкая ирония, и живые голубые глаза, похожие на глаза матери, под тенью густых ресниц. Волосы ее были с каштановым отливом, а кожа смуглая и румяная, как прогретая солнцем ягода. Тело ее было стройным и ловким, сильным и выразительным, тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнечный свет поражал великолепием и недолговечностью, мы с Гован направляли лошадей вдоль берега под стенами замка. Наши лошади скакали сквозь брызги прибоя, сквозь белую накипь на черной гальке. С обветренными щеками, в плащах, покрытых морской пеной, мы неслись наперегонки -- Гован на серой кобыле, стремительной, как чайка на охоте, и я на серебристо-каштановом жеребце, летящем над опрокинутыми бурей валунами -- пока хватало дыхания. Доскакав до обрыва на дальнем берегу залива, мы разворачивались и неслись к противоположному берегу, где наконец останавливались, чтобы распрячь лошадей и передохнуть самим. От взмыленных конских боков поднимался пар; мы осторожно ступали между скользких камней, и сырой соленый воздух врывался в наши легкие с каждым вздохом. Я чувствовал толчки горячей крови в моих венах, холодный ветер на моей коже, трепет руки Гован в моей руке, и легкое прикосновение Дагды, и ощущал себя бесконечно живым. Дагда, Добрый Бог, носил и другое имя, Могучая Длань. Имя это он получил из-за разнообразия своих подвигов и страстного желания владеть всем, до чего он дотрагивался. Об этом загадочном келтийском божестве -- и о многих других в Пантеоне -- я узнал благодаря арфистке Гвенлиан и ее поэтическому дару. Гвенлиан: обольстительное видение с темно-рыжей гривой и сияющими изумрудными глазами. Она была обворожительна -- молочно-белая кожа, а щеки и губы румяные, как будто тронутые пурпуром наперстянки -- и все линии ее тела, от склоненной шеи до изгиба стопы, были полны изящества. Каждый вечер умелые пальцы Гвинлеан сплетали мерцающие узоры, перебирая струны ее арфы, и она пела нестареющие песни Альбиона -- о Лире и его жалких детях, о капризной Блодуэд и совершенном ею гнусном предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственном Матонви, и о Бране Благословенном, и Манавидане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Дон... и других героях.