Дочери Скаты, столь же мудры, сколь и прекрасны, окружали своей любовью всех нас. Было высочайшим из наслаждений просто находиться в их сияющем круге. Долгие дни в чертоге наполнены были приятнейшими занятиями. Я научился немного играть на арфе у Гвенллиан и провел немало чудесных дней, рисуя на покрытых воском дощечках с Говэн, но более всего нравилось мне играть с Гоэвин в гвиддбвилл (игра, похожая на шахматы). Что сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прелестней, чем прекраснейший из летних дней, грациозней, чем олени, скачущие по лугам высоко в горах, волшебней, чем погруженные в зеленый сумрак долины Ски, каждая из них была притягательна, пленительна, обворожительна, обаятельна... Вот Гоэвин - длинные, мягко-льняные волосы, завитые, как у матери, в десятки мелких косичек, с тонкой работы золотым колокольчиком на конце у каждой, и когда она двигалась, звучала чудесная музыка. Ее гладкое царственное чело и тонкий прямой нос демонстрировали знатность, ее благородный рот, с вечно изогнутыми в тайной улыбке губами намекал на затаенную чувственность, а в ее карих глазах, казалось, вечно пряталась смешливая искорка, будто все, что видели они, существовало единственно для их личного увеселения. Очень скоро я стал считать наши встречи вдвоем, лицом к лицу над квадратной доской, лежащей на наших коленях, подарком безмерно великодушного Творца. А Говэн - скора на смех и тонка на ум, и синие глаза, как у матери, быстры под темными ресницами. Ее волосы были золотистыми, а кожа смугла, как ягодка, подрумяненная солнцем, тело ее было ладно сложенным, сильным и выразительным, тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце озаряло небеса своим непродолжительным великолепием - тем ослепительней был его блеск, ибо был он краток - мы с Говэн катались верхом вдоль берега под стенами крепости. Свежий ветер щипал наши щеки и забрызгивал плащи морской пеной, лошади врезались в прибой, катящийся белыми валами по черной гальке. И мы мчались наперегонки: она - на серой кобыле, стремительной, как пикирующая чайка, а я - на резвой медно-карей, летая через раскиданные камни и выброшенные на берег обломки, покуда у нас хватало дыхания. Мы скакали до дальнего конца бухты, где величественный скалистый утес обрушился когда-то в море. Затем мы поворачивали и с грохотом проносились к противоположному мысу, там слезали с лошадей и давали им отдохнуть. От их взмыленных боков в студеный воздух вздымался пар, а мы шагали по обкатанным морем камням, и легкие наши горели от сырого соленого воздуха. Я чувствовал жар крови в своих жилах, холод ветра на своей коже, верную руку Говэн в своей руке, и я знал, что я живу от оживляющего прикосновения Дагды. Дагду, Доброго Бога, также звали Скорая Верная Рука, за бесконечную широту его созидательных деяний и его вечнопламенеющую силу поддерживать все, чего он касался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве - и многих других в пантеоне - от Гвенллиан, которая была банфилидх - женщиной-филидх, то есть арфисткой. Гвенллиан притягательная, с сумрачно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами, Гвенллиан околдовывающая, с кожей будто молоко, и румяными щеками и алыми губами, будто подкрашенными наперстянкой, изящная в каждой своей линии, от изгиба шеи до закругленья ступни. Каждый вечер Гвенллиан искусными пальцами ткала на своей арфе мерцающее волшебство и пела не знающие времени песни Альбиона: о Ллире и его недостойных детях, о непостоянной Блодеуэдд и ее подлой измене, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод, и загадочном Матонви, и Бране Благословенном, и Манауйддане, и Гуйдионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Доне... и всех остальных.