Дочери Скатхи, столь же мудрые, сколь и красивые, одаряли всех нас любовью. Просто попасть в сияющий круг их общества было сладчайшим из удовольствий. Долгие дни в зале были наполнены приятными занятиями. Я немного научился играть на арфе у Гвенлиан и провел много счастливых дней, рисуя на восковых дощечках вместе с Гован, но больше всего мне нравилось играть в гвизбвил с Гойвин. Что мне рассказать вам о дочерях Скатхи? То ли, что они были для меня чудеснее самого прекрасного из летних дней, грациознее гибкой лани, резвящейся на горном лугу, прелестнее, чем долины Ши, чья зелень дарит прохладу путникам? То ли, что каждая из них была очаровательна, пленительна, непосредственна, чарующа? Там была Гойвин: длинные волосы, мягкие, светлые, как лен, заплетенные, как и у матери, в десятки тончайших косичек, с золотым колокольчиком тонкой работы на конце каждой из косичек. Когда она двигалась, они звучали, как музыка. Ее ровные, величественные брови и прямой тонкий нос свидетельствовали о благородном происхождении, ее изящный рот и губы, постоянно изогнутые в скрытой улыбке, намекали на потаенную чувственность, в ее карих глазах, казалось, всегда сквозил смех, как будто все, что проходило перед ними, существовало единственно для ее личного развлечения. Очень скоро я стал ценить время, которое я проводил рядом с ней, соприкасаясь головами над квадратной деревянной дощечкой для игры, положенной на колени, как дар необычайно благосклонного Творца. А Гован? Смешливая, остроумная. Голубые, как у матери, глаза под тесными ресницами. Рыжеватые волосы, смуглая, как созревшая под солнцем ягода, кожа, хорошо сложенное, сильное и подвижное тело, тело танцовщицы. В редкие дни, когда солнце освещало небо мимолетным сиянием, – блеском, что из-за краткости становился еще прекраснее, – Гован и я обычно катались на лошадях вдоль пляжа за замком. Свежий ветер хлестал в лицо и покрывал одежду брызгами океанской пены; лошади шлепали по полосе прибоя – белые копыта на черной гальке. И мы неслись – она на кобыле серой масти, быстрой, как ныряющая чайка, я на стремительной рыжевато-чалой – над грудами камней и выброшенными штормом водорослями, пока у нас не кончалось дыхание. Мы обычно доезжали до дальнего края бухты, где огромные камни утеса обвалились в море. Затем мы поворачивались и скакали к противоположному мысу, где спешивались и давали отдых лошадям. В зябком воздухе от их взмыленные бока валил пар, и мы ступали по гальке, обжигая легкие сырым солоноватым воздухом. Я чувствовал в венах горячую кровь, на коже - холодный ветер, в моей руке – легкую руку Гован, и я знал, что живу под быстрой рукой Дагды. Дагду, Доброго Бога, они также называли Быстрой Рукой, дающей все без сомнения, за бесконечное разнообразие его творений и всепроникающую силу, защищающую всех, кого он касался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве – и многих других из их пантеона – от Гвенлиан: она была «банфилидом» - женщиной-филидом, или арфистом. Гвенлиан: привлекательная, с темно-рыжими волосами и сияющими изумрудными глазами, зачаровывающая, с кожей как молоко, губами и щеками, розовыми, как будто их подкрасили наперстянкой; изящество в каждой линии от наклона шеи до изгиба ступни. Каждую ночь Гвенлиан сплетала мерцающее волшебное полотно, касаясь арфы искусными пальцами, и пела вечные песни Альбина: о Лире и его детях, достойных жалости, о непостоянной Блодуэдд и ее подлой измене, о Пуйле и его возлюбленной Рианон, о прекрасной Арианрод и таинственной Матонви и Брене Благословенном, и Манавиддане, о Гвидион и Придери, о Дилане, Эпоне, Доне и остальных…