Дэнни Скиннер поднялся первым, неотдохнувший – он так и не смог заснуть. Это его озаботило – обычно он сразу погружался в забытие после того, как они предавались любви. Любви? – он улыбнулся и тут же исправиться: Сексу. Потом посмотрел на утоновшую в блаженной дреме Кей Бэллантин: блеск ее длинных черных волос, распластанных на подушке, еще не успевшие потерять изгиб страсти губы, страсти, которую он ей дарил. Внутри приливной волной раздалась нежность. – Это любовь, – тихо шепнул он и коснулся губами ее лба, бережно, чтобы щетина на его длинном заостренном подбородке не колола нежную кожу. Облачившись в халат из шотландки, он поводил пальцами по вышитытой золотом эмблеме на нагрудном кармане. Эмблема изображала Лиру с подписью «1875». Кей подарила ему этот халат на прошлогоднее Рождество. К тому времени они еще редко вместе бывали на людях, и такой подарок, казалось, говорил о многом. А что подарил ей он? Но вспомнить не получалось, кажется, леотард. Скиннер прошел на кухню, извлек из холодильника банку «Стелла Артуа» и вскрыл ее. Затем направился в гостинную, где из внутренностей большого дивана выудил пульт, включил телевизор и отыскал передачу «Лучшие повара делятся своими секретами». Шоу смотрели, и оно отсчитывало второй сезон. Вел его знаменитый мастер готовки, который разъезжал по Британии и предлагал местным поварам раскрыть секреты своих фирменных блюд перед группой из приглашенных знаменитостей и ресторанных критиков, чтобы те после вынесли свой вердикт. Но решающее слово всегда оставалось за самим мэтром поварного искусства Аланом де Фретэ. Сей прославленный мастер недавно вызвал бурю полемики свой книгой под названием «Лучшие повара делятся своими секретами для постели». На страницах этой поваренной книги любви знаменитые знатоки готовки со всего мира приводили по одному рецепту, сопровождая его описанием случая, как это блюдо помогло им при соблазнении или обстановке акта любви. Книга быстро стала печатной сенсацией, и не на одну неделю возглавила списки бест-селлеров. Сегодняшний выпуск де Фретэ со своей съемочной группой вел из большого отеля в Роял Дисайд. Он был настоящий гигант, напыщенный и нагловатый, а местный герой передачи – серьезный молодой человек, который даже в стенах родной кухни явно чувствал себя не в своей тарелке. Потягивая пиво, Дэнни Скиннер смотрел на занявшего оборонительную позу повара-новичка с мечущимся, загнанным взглядом, и с городостью вспоминал, как сам достойно держал удар, когда ему перепадало от этого самодура-тирана – те несколько раз, что ему приходилось иметь с ним дело по долгу службы. Сейчас только осталось дождаться, что там решится с его докладом. «Кухня должна блестеть, блестеть, блестеть чистотой», – наседал де Фретэ, в такт словам как бы вполушутку прихлопывая молодого кулинара по шее. Скиннер смотрел, как молодой повар, стесненный ужасом своего положения, под прицелом телекамер и натиском этой теснящей обрюзгшей туши, безнадежно упускает инициативу и откатывается на роль незадачливого статиста. Со мной у него этот номер бы не прошел, подумал он, поднося ко рту банку с пивом. Она оказалась пуста, но в холодильнике имелась добавка. «У де Фретэ никакая не кухня, а настоящая выгребная яма». Молодой человек с побледневшим лицом старался держаться. Его облачение представляло собой подобранную со вкусом композицию из предметов авторского пошива, и не просто наводило на мысли – кричало о претензиях в отношении положения и дохода. Дэнни Скиннер при своем росте выше шести футов производил более внушительное впечатление, а пронзительный взгляд темно-карих глаз и нависающие сверху черные мохнатые гусеницы бровей усиливали солидность его присутствия. Волнистые смоляные волосы, зачесанные на косой пробор, придавали его виду некоторую надменность и даже отвязность. Все это подчеркивалось угловатыми чертами лица и своеобразным изгибом тонких губ, наводящим на мысли о легковесности, даже в минуты, когда он казался особенно мрачным. Коренастого вида человеку напротив было под пятьдесят. Почти квадратной формы лицо, румяного оттенка, в темных пятнах, сверху переходило в гриву зализанных гелем янтарного цвета волос, подернутых на висках сединой. Бобу Фои была в новинку такая манера общения. Одна из его бровей недоверчиво приподнялась, но и в этом жесте, и во всем выражение, которое приобрело его вялое доселе лицо, недоверие, или, скорее, легкое удивление, только едва угадывалось, и поэтому Дэнни Скиннер счел возможным продолжать в своем духе: «Я всего лишь выполняю свою работу. А кухня у него – просто позорище», – настаивал он. Дэнни Скиннер три года состоял в санитарной службе при эдинбургском муниципальном совете, куда его перевели с поста стажера из отдела подготовки управленческих кадров. Не слишком внушительный срок, в понятии Фои. «Вообще-то мы здесь говорим об Алане де Фретэ, сынок», – хмыкнув, напомнил он Дэнну. Разговор происходил в довольно просторном помещении, которое было разбито перегородками на рабочие кабинки. Сквозь большие окна с одной стороны в помещение падал свет, и хотя остекление в окнах были двойным, шум автотранспорта с Ройал-Майл, центральной улицы Эдинбурга, все равно проникал внутрь. Вдоль противоположной глухой стены выстроились древние картатечные шкафчики, собранные здесь из разных департаментов со всего заведения. Рядом с ними пристроился копировальный аппарат, на который ремонтники тратили больше рабочего времени, чем им пользовались сами служащие отдела. В одном углу располагалась вечно грязная раковина, рядом с которой стоял холодильник и стол с отслаивающимся защитным покрытием, на котором восседали чайники и кофейник. У дальнего конца был выход на лестницу, которая вела в конференц зал и разграниченные секции других департаментов, но где-то в промежутке между пролетами имелся полуэтаж, в котором ютились еще два автономных офиса размером поменьше. Дэнни Скиннер оглядывал унылые лица своих коллег, когда его подробный доклад грузно шлепнулся из рук Фои на стол, который их разделял. Скиннер успел заметить, что остальные сотрудники, Освальд Эйткин и Колин МакГи, отводят глаза, избегая прямых взглядов как на него, так и на Фои. МакГи, низенький толстый уроженец Глазго, обладатель каштановой шевелюры и серого цвета костюма, который, как будто, слегка ему жал, делал вид, что ищет чего-то в кипе бумаг, разваленных у него на столе. Эйткин, высокий болезненно-худощавый, с жидкими рыжеватыми волосами и морщинистым, словно обиженным, лицом, бросил на Скиннера презрительный взгляд. Он видел в Скиннере дерзкого молодчика с неприятно живыми глазами, чей взгляд говорил, что за ними скрывается беспокойная, в вечных метаньях душа. От таких молодцов только и жди беды. А Эйткин, который отсчитывал последние дни перед уходом на пенсию, не желал ни во что ввязываться. Очевидно, поддержки ждать было неоткуда, и Скиннер решил, что, пожалуй, пора немного разрядить обстановку. «Я не скажу, что кухня была сырая, но я не только нашел лосося у него в мышеловке – бедолагу совсем скрутил приступ астмы. Я готов был тут же броситься к телефону и звонить в Королевское общество защиты животных».